Глава 18

Мы подъехали к Закатному лесу как-то буднично.

Обычная дорога — несколько дней в седле, с ночевками где придется, препирательствами по делу и для души. В этой дороге все было настолько знакомым, ставшим привычным и естественным за то время, что мы работаем в паре, что даже как-то подзабылось, стерлось, куда и зачем мы едем.

Просто церберы. Просто дорога. 

А потом мы оказались перед стеной деревьев с резными красными кронами и как-то, не сговариваясь, остановили лошадей. 

Гранит застыл изваянием, как и полагается. Коряжка стриг ушами, норовил общипать пушистые колоски сухой травы и всячески нарушал торжественность момента. 

У меня тоже зудело, войти уже, пойти, найти и разобраться!

Куда идти и как найти — вопрос второстепенный и несущественный!

...с чего я вообще решила, что от этой поездки будет какой-то толк? Даже если мы найдем место жертвоприношения, кто нам что расскажет? Мох и черепа?..

Я покосилась на напарника. Тот смотрел на лес так, будто первый раз увидел, а потом тронул пятками бока коня, посылая его вперед. 

Мы спешились уже в розоватой тени, освободили лошадей от вещмешков, постояли пошептались с ними каждый о своем. И отпустили.

Люди все еще не селятся поблизости от Закатного леса и до ближайшего жилья пешком целый дневной переход. Знакомый Илиану трактирщик предупрежден не удивляться, когда к вечеру к нему прискачут два церберских коня без всадников. И так же предупрежден, не удерживать их, когда кони отчаянно возжелают его конюшню покинуть. 

Я бросила прощальный взгляд на лошадиный круп, поправила лямки на плечах, и нырнула следом за Илианом под красные кроны. 

Здесь царила неестественная тишина. Не было слышно ни птичьего щебетания, ни комариного писка, даже ветер как будто бы старался почти не шуметь, и причудливые листья едва шевелились. От этого казалось, будто деревья не на ветру колышатся, а дышат. 

Поддавшись порыву, я коснулась ладонью одного ствола, провела по нему. Странный, и гладкий, и шероховатый, как будто бархатистый. И теплый.

— Никогда не видела изделий из чего-то подобного. Странно, что никто до сих пор не пытался пристроить к делу местную древесину. 

— Пытались, — коротко отозвался Илиан. — И еще наверняка попытаются. Человеческого страха ненадолго хватает, когда речь идет о деньгах. 

Я глубокомысленно промолчала. Почему-то не было нужды спрашивать, а что было с теми, кто пытался. 

Полагаю, их просто больше никто никогда не видел. 

— Ты знаешь, что за все время, что тут живут люди, этот лес не изменил свои границы ни на росточек? — я нагнала Илиана и теперь шагала рядом с ним бок о бок. Очень хотелось взять его за руку, но это было бы крайне непрактично в случае нападения: тратить драгоценные доли секунд на то, чтобы распутать пальцы. — Я это в книге прочитала. 

Илиан кивнул. 

— Не помню откуда, но знаю. Именно поэтому мы идем в самое сердце. Если уж и искать, то там. 

Чтобы объехать закатный лес по кругу, нужно четыре дня с лишним. Чтобы пройти его насквозь — неизвестно. Никто никогда не пытался. Ну, или кто пытался, тот примерно как с рубкой деревьев…

И от этого становилось жутковато. 

Нам не привыкать биться с чудовищами. Но то чудовища. А тут предположительное божество и лес, который тоже не лес, а Ведающий тропы знает что. 

Зато не удивительно, что именно здесь — место силы. Если бы мне потребовалось кого-то жертвопринести, я бы тоже сюда пошла. Силы — зажуйся, декорации — лучше не придумаешь. И я стою такая красивая и непременно нагая, и красные ленты в косах на фоне красной листвы…

Я сморгнула и тряхнула головой, отгоняя странное видение, больше похожее на фантазию и сосредоточилась на пути. 

От мысли, что нам, скорее всего, придется здесь заночевать, по спине пробегал холодок, а под ложечкой противно посасывало. 

И я уже не понимала, радует меня то, что лес пустынен и на нас не кидаются толпами никакие твари разной степени ядовитости и зубастости, или нет. Ожидание не наступающей опасности выматывало сильнее, чем сама опасность. 

А Илиан…

Он не то, чтобы вел себя странно, но я никогда не видела его настолько сосредоточенным. 

Иногда мне казалось даже, что он не гадает, а точно знает, куда идет и зачем. Но… это ощущение было сложно описать. Как будто это знание существовало как бы отдельно от него. Как будто он знает и не знает одновременно.

Когда я думала об этом, мне казалось, что я схожу с ума. Но потом он что-то говорил мне, чтобы отвлечь и приободрить, и это ощущение пропадало. 

Нам действительно пришлось заночевать. Когда солнце село, среди деревьев раскинул щупальца густой молочный туман с зеленоватыми проблесками. Мы шли сквозь него, и не было ощущения, что это опасно, все мои способности Ока утверждали, что туман — это просто туман. Но для того, чтобы остановиться, мы все равно выбрали редкий клочок, где не было этой чарующей дымки.

Сон был пунктирным. 

Я почему-то ждала ночного наблюдателя, как будто надеялась теперь наверняка понять, Илиан это или нет, но никто не пришел. 

Правда, и Солнышко, кажется, спал вполглаза. 

С рассветом туман не развеялся. Он сделался чуть бледнее, но все ж никуда не делся. И мы продвигались с трудом различая хоть что-то дальше чем пяток шагов вперед. 

На пути стали попадаться твари — живой ядовитый мох, и те самые кусты смертуницы, которую я видела во сне, какие-то насквозь пропахший смертью вьюн. 

Здесь не нужно было биться, только не трогать и тебя не тронут, но ощущение того, что лишний шаг может стать последним усилилось в разы. 

А мы продолжали идти.

И пришли.

Был полдень, насколько это можно судить по затянутому серой пленкой облаков небу в редких лиственных просветах, когда мы вышли на поляну и увидели его.

Огромное дерево, причудливо изогнутое, с толстенными кривыми корнями, торчащими из земли, и образующими что-то вроде пещеры, а под ней — нора. А из норы торчала морда.

Вепрь был огромен. 

Жесткая темная шкура, по которой пробегали время от времени серебристые искры. Два бивня — каждый больше моей руки — жемчужного, перламутрового цвета. 

Вепрь был великолепен. 

От созерцания его мощи и красоты у меня перехватило дыхание, и не получалось даже подумать о том, что по всем правилам я должна была его засечь еще на окраине леса, но почему-то почувствовала только когда увидела. 

Вепрь был ужасен.

Вепрь спал.

Я сделала шаг вперед. И еще.

— Танис, стой!

Невероятная сила не пугала. Она звала, манила. Она была мне знакома. Я видела ее раньше, чувствовала ее раньше. Она показывала мне красоты Закатного леса. Я была ей, когда гуляла и играла со смертуницей. 

— Танис!..

Я приблизилась вплотную. Так, что горячее дыхание согревало мне ноги даже сквозь сапоги. 

Протянула руку и завороженно коснулась искрящейся шерсти.

— Та…

Вепрь глубоко вздохнул и открыл глаза. 

Глаз, размером с мою голову, в котором каким-то чудом умещалась целая вселенная, смотрел на меня, не мигая. От него очень сложно было оторвать взгляд, я смотрела и смотрела, как зачарованная, но все же с трудом повернула голову, чтобы посмотреть, что там с Илианом, почему он еще до сих пор не настучал мне по башке.

Илиана на поляне не было. 

Илиана не было не только на поляне, но и нигде, докуда дотягивался мой дар. И я, конечно, не сильно ему сейчас верила, дару, ведь чудовище он никак не почуял, но…

Он не договорил мое имя тогда, когда пытался остановить.

Будто осекся.

Или как раз в этот момент и исчез.

В момент, когда вепрь открыл глаза. 

В момент, когда вепрь проснулся.

Моя рука все еще лежала на жесткой шерсти. Огромная голова слегка шевельнулась, будто укладываясь поудобнее, глаз с кусочком вселенной посмотрел на меня насмешливо и медленно закрылся. Глубокий выдох снова обжег коленки.

А через минуту за спиной прозвучало хриплое:

— Танис…

Я медленно опустила руку. Медленно, очень медленно, повернулась.

Илиан стоял на том же месте, что и до пробуждения чудовища. 

Ошалевший. Растерянный. Но живой. Настоящий.

Настоящий ли?..

Я подошла к нему, обхватила ладонями лицо, зарылась пальцами в волосы, проскользила по шее, плечам, груди, вцепилась в куртку. Под пальцами все было до боли знакомо. 

Он был твердый, теплый. На ощупь как человек, и пах, как человек. 

Настоящий.

Как такое возможно?

Солнышко наклонил голову и ткнулся лбом в мой лоб. 

Меня слегка потряхивало. Его, кажется тоже. 

— Я все знаю. Он разрешил мне все вспомнить, — тихо произнес он, сдавив мои плечи, будто сам тоже пытался убедиться, что все происходящее — это реальность. — Только не здесь. Пойдем. Оставим его. Пусть… спит. 

Он отстранился и потянул меня обратно.

Прочь, прочь…

Перед тем как деревья и туман сомкнулись за нашими спинами, скрывая вепря, я все же обернулась напоследок, чтобы запечатлеть в памяти эту невероятную картину: древнее дерево с красной, как кровь листвой, корни-вены, корни-объятия, и спящий под ними монстр.

Нет, не монстр.

Древнее прекрасное божество, выдернутое против воли в этот мир чьей-то злобной прихотью.

Илиан провел нас сквозь туман, и только когда его щупальца окончательно растаяли в лесной темноте, остановился. 

Он все еще выглядел так, будто его чем-то тяжелым огрели по голове. 

Возможно, я выглядела не лучше, потому что выстроить картинки ровненько, так, чтобы получалась складная и понятная история, у меня не выходило. 

Солнышко огляделся, будто пытался сообразить, куда он нас завел впопыхах, а потом плюхнул вещмешок на землю и плюхнулся рядом сам, привалившись спиной к бархатистому древесному стволу.

Я тоже села, подтянув колени к подбородку, но стволов на всякий случай не касаясь.

Он бессмертный, а мне как-то не хочется, чтобы меня приняли за случайного лесоруба…

Я не торопила его, просто рассматривала, все еще пытаясь допонять сама. Истина, казалось, была на поверхности, скользила стремительно туда сюда, но никак не давалась в руки.

— Ты была права, — наконец проговорил Солнышко, прикрыв глаза. — Вернее, твой сон был прав. Илиан Бирнский действительно погиб тогда, в день жертвоприношения. Погиб и переродился. Его жизнь, его сила, его кровь заставили обрести плоть древнее существо. Такое же древнее, как наш мир. Чародей смог воплотить его, но, конечно же, не смог подчинить. И погиб, как и все остальные. 

Он немного помолчал, а потом продолжил, будто рассказывал какую-то старую сказку, а не воспоминания. 

— Божество было в ярости. Оно не хотело в мир. Ему нравилось быть тем, чем оно было. Быть и не быть одновременно. Оно не хотело быть чудовищем, но не в силах было это изменить. Ярость его была огромна.

Да, я помнила ее, эту ярость — мороз по коже. 

— Но он все же получил то, чего у него не было раньше. Человеческую память. Память Илиана.

Было очень странно слушать, как он говорит о себе в третьем лице. Странно и одновременно правильно. И это чувство отлично вписывалось в общую какофонию. 

— Это было интересно. Это ему понравилось. И тогда он решил, что будет спать. И увидит сон…

— Сон… — эхом повторила я. — И сон — это…

— Я.

В лесу воцарилась драматичная тишина. Эта тишина требовала каких-то слов. Поддержки, понимания…

Поддержка мне самой сейчас бы не помешала, а с пониманием у меня все еще была напряженка, поэтому сказала что сказала:

— То есть ты не только мой кошмар, но еще и божественный.

— Почему кошмар? — закономерно удивился Илиан, не уловив моих глубоких (нет) рассуждений.

— Потому что чудовищный сон! — пояснила я очевидное.

— Не чудовищный сон, а сон чудовища.

И угол губ дернулся в улыбке. 

— Одно другому не мешает, — пробормотала я. — И вообще как такое возможно?! Скажи мне уже наконец, ты настоящий или мерещишься всем?!

— Я материальный. 

Я ткнулась лбом в колени и в них же пробормотала.

— Это все слишком сложно. Давай для начала о чем-нибудь попроще. Например о том, что все таки случилось с Илианом-один и как он дошел до смерти такой? Раз уж этот вопрос терзает столько лет великие умы королевства.

Солнышко знакомо ухмыльнулся. Потом откинулся затылком на ствол и прикрыл глаза, словно хотел сосредоточиться, чтобы собрать разрозненные воспоминания. 

— У него… у меня был учитель. Универсальный дар, как ты знаешь, давал мне дополнительные очки преимуществ на брачном рынке и к его развитию отец подходил крайне серьезно, а потому нанимал только лучших учителей. Моим магическим наставником был именитый ученый, известный маг, и чтобы уговорить его заняться моим обучением, отцу пришлось приложить немало сил. Однако ему это удалось, и мэтр Актеон переехал в Бирн. Он обучал меня с семи лет, был практически членом семьи…

Нет, не может быть. Я уже знала, чем завершится начало этой истории, и все равно не могла поверить. Чтобы наставник?

— И многие годы все было прекрасно, но в какой-то момент, методика моего наставника начала меняться. Отец хотел, чтобы мэтр сосредоточился на разделах, имеющих для меня, как для будущего графа, практическое применение — боевая, защитная магия. Однако, тайком он продолжал развивать меня во всех направлениях, вывозил на занятия к умельцам узких направлений… а еще старательно раскачивал дар. Все чаще для него имело значение не умение, с которым я выполнял то или иное действие, а приложенная сила. Он говорил о том, что сделает из моего дара жемчужину, но мне все меньше это нравилось. Стало казаться, что Актеон потихоньку выживает из ума, зациклившись на мне, как на идее для своего величия. Как оказалось, я не так уж и ошибался. Только величие виделось ему не в воспитании невероятно талантливого ученика, а совсем в другом. 

Илиан немного помолчал перед новым этапом рассказа. Я щурила глаза на резную листву.

— К тому же в семнадцать-восемнадцать у меня появилось убеждение, что я и так уже все умею и наставники мне ни к чему, есть дела поважнее. Отец начал потихоньку всерьез привлекать меня к управлению графством, и непременно надо было находить время на гулянки и женщин.

В голосе прозвучала насмешка и я сощурилась, но головы не повернула — нет мне дела до его прошлых похождений! Я и так знаю, что по женщинам Илан Бирнский ходить не дурак! Неужто я его удерживать буду? Возжелает — еще и пинок задам в верном направлении и буду отчаянно мечтать, чтобы на одной из них он в процессе фьють и лопнул! Потому что какому-то вепрю в закатном лесу захотелось косточки размять, а этот спектакль он уже сотни раз наблюдал.

— Словом, этих совместных поездок, я стал избегать, ограничиваясь тренировочным минимумом. Как от этого бесился Хелайос…

Я вздрогнула и перевела взгляд с листвы на Камня. 

— Признаться, он всегда мне завидовал, но я никогда не воспринимал эту зависть всерьез. Брат же… у всех братьев, наверное, такие отношения. У старших свои проблемы, у младших свои. Он смотрел на мои тренировки горящими глазами, выпытывал детали поездок с наставником… жаждал оказаться на моем месте, но отец не считал необходимым оплачивать настолько дорогое обучение для обычного мага, которым являлся Хел. Меня веселило как он “живет через меня”, ну и льстило, что уж. Когда в очередной раз наставник предложил мне поездку — в Закатный лес, я снова отказался. Делать мне больше нечего по кишащему чудищами лесу шарахаться. Это работа церберов, а не наследника графского титула, мне боевые навыки надо против другого врага оттачивать. И тогда Хелайос вдруг прицепился — можно я тогда поеду вместо тебя? Скажем, что это ты, а ты пока где-то отсидишься, потом вернемся вместе. Мол, он так хочет хотя бы раз на моем месте очутиться с таким великолепным наставником, хоть один разочек. 

Ветер едва заметно шевелил красные листья. Я уже понимала, куда он дует, но позволяла выстроить Илиану собственную память в слова. 

— Ну я нехотя собрался и поехал. Куда ему, дурню, вместо меня? Его же не учили так, если с ним что-то случится, то буду себя виноватым чувствовать. А так съезжу и расскажу ему потом как всегда, и покажу что-то из того, чему научился. 

Ага, а еще братец отлично потыкал тебя носом в то, что ты трус, а этого ни одна мужская душа перенести не может. 

— Мы выехали отрядом. Мэтр пояснил, что это охрана, все же едем в достаточно опасное место. Меня оглушили и связали практически сразу, как мы въехали в лес. Дальше…  дальше, видимо, мэтру было нужно, чтобы я пребывал в сознании, и Актеон говорил со мной. Пытался, — Илиан снова хмыкнул, — утешить. Чтобы я не расстраивался. Что это не смерть, а перерождение. И что я сотворю с его, мэтра, помощью, великие вещи. А с графством прекрасно справится мой брат, очень умный мальчик, очень многообещающий, ведь это именно он показал мэтру легенду и натолкнул на идею…

Вот не зря! Не зря он мне сразу не понравился! 

Не выдержав, я оторвала попу от земли и переместила ее… на колени Солнышку. Оседлала без стеснения, обхватив руками его лицо, вглядываясь в глаза. Пытаясь разглядеть, что там, за ними. 

— Ты ненормальная, — серьезно сообщил он мне, не вырываясь и терпеливо выдерживая разглядывания. 

— Ты — материальный сон древнего божества, которое воплотилось в мире благодаря жертвоприношению, которое организовал наставник и братец твоего предыдущего тела, а ненормальная при этом я?!

— Конечно, ты же до сих пор здесь. 

Его ладони с нажимом провели по моим бедрам — и это движение мгновенно отозвалось тягучим желанием внутри. С момента моего ранения — с момента когда я узнала правду (вернее тогда еще крохотную часть правды! отличное было время, вернем меня туда?) — мы еще не были вместе. Сначала ранение, потом… потом было как-то странно. Не то, чтобы мы друг друга избегали, но словно негласно решили, подвесить этот вопрос до результатов поездки.

И вот они, результаты.

И мне, собственно, плевать, какой итог.

Потому что да, он настоящий, иначе моя кровь не горела бы огнем от этих прикосновений.

Он настоящий, и я люблю его. И не готова от него отказываться, даже если это делает меня ненормальной. В конце концов на нормальность я никогда и не претендовала. 

Да и в конце концов, от чего тут отказываться? Красивый, сильный, здоровый (иногда чересчур даже!) мужик с прекрасным чувством юмора и достаточным терпением для того, чтобы выносить мой нежный характер. А то что где то в глубине леса души он божественный вепрь… все мы не без недостатков. 

Я вот в глубине души та еще змеищща, и ничего…

Прикосновения становятся жарче, поцелуи становятся глубже.

Я прижимаю руками ладони, забравшиеся под задравшуюся рубашку, отстраняюсь и делаю страшные глаза:

— Я так не могу, от тут все видит!

Илиан окидывает меня с головы до голого пупка крайне выразительным взглядом. 

— Он, — Камушек выделил это слово голосом, — то есть я, везде все видит. И потом, еще скажи, что тебя смущает наблюдение.

— Это была провокация против наблюдателя!

— “Против” или “для”?

Я рассмеялась и сама стянула с себя рубаху, с наслаждением прогнувшись, когда грудь поймали шершавые ладони. 

Я соскучилась. Поэтому шутила, отвлекала. Хотелось продлить, растянуть удовольствие.

Хотелось прочувствовать, что во всем этом сумасшествии что-то осталось неизменным.

То, как он ласкает языком мою грудь, покусывает, зацеловывает соски, и они твердеют, вытягиваются, становятся настолько чувствительными, что от новых прикосновений к ним за закрытыми веками вспыхивают звезды. 

То как мои пальцы ладони гладят горячую кожу и твердые мышцы под ней, а потом впиваются в них ногтями, а ему это нравится, так нравится, что я чувствую его нетерпеливую дрожь по хребту. 

То, как он избавляет меня и себя от одежды. Медленно и со вкусом, посмеиваясь над моим желанием содрать все быстрее и сразу, а лучше сжечь и вообще кто эту одежду придумал?

То, как он прижимает меня к бархатистому древесному стволу…

Хотя нет, это уже новое. 

Прижимает, подхватывает под попу, приподнимает… и медленно насаживает на тугую твердую плоть.

Я вцепилась в его плечи, обвила ногами бедра, запрокинула голову, хватая ртом холодный воздух.

Боги, как хорошо!

Илиан лизнул мою шею, потом впился в нее не то поцелуем, не то укусом и толкнулся внутрь. 

Я зажмурилась и застонала.

Нет, тогда было еще не хорошо — вот сейчас хорошо.

Нет, сейчас…

Нет…

Сейчас…

Сейчас…

Сей…

...час.

— Танис.

Я оторвалась от шнуровки рубашки и подняла голову. Илиан оказался вплотную ко мне, и несмотря на то, что бедному божеству только что пришлось три раза просмотреть незатейливое представление, которое мало меняется на протяжении тысячелетий, у меня внутри снова приятно дернуло от его близости. 

Однако выглядел Камушек на редкость серьезным.

— Мне нужно еще кое-что тебе сказать. Это важно.

Я старательно сделала умное лицо, которого от меня, кажется, ждали. У меня не очень-то много практики это лицо делать, так что уж как получилось.

Однако, напарника гримаса кажется удовлетворила, поэтому он продолжил:

— Танис. Я тебя люблю. 

Сердце гулко бухнуло в грудную клетку.

— Но если ты еще раз полезешь вперед, когда я говорю тебе остановиться, то я тебя лично закопаю, чтобы была хоть какая-то гарантия того, что ты останешься там, где тебе сказали. 

И почему мне показалось, что вторая часть сообщения была даже важнее, чем первая?..

Что на это можно было сказать? Только одно.

- Я тоже тебя люблю. Но обещать ничего не буду... а теперь у меня тоже важное. Что мы будем делать дальше?