Глава 13

Замерзшие до костей пальцы сжал в кулаки, обдал теплым дыханием и спрятал в карманы осенней куртки.

Конец ноября.

Зима становилась всё более ощутимей, согреть руки, просто дыхнув на них, уже не получалось. От пританцовывания на месте теплее тоже не становилось. Но Мультику было плевать и на мороз, и на поздний час, и на то, что вся его шерсть покрыта снегом, который мне после возвращения домой еще предстоит отмыть. Он хотел посрать и побегать, этим он усиленно и занимался.

Чертов хаски! Почему из всех пород мне досталась самая дурная, не сидящая на месте и пытающаяся выть днями и ночами?

– Мульт! – рявкнул, заметив, как он начал жевать какую-то дрянь, вырытую из припорошенной снегом земли. – Выплюнь, идиот!

Словно поняв, что от него требуется, раскрыл пасть шире, позволяя куску чего-то грязного выпасть. Попятился и, мотнув бестолковой головой, снова начал кружить по периметру площадки.

Чтобы уследить за ним приходилось крутиться на месте, сжимая в руке поводок, которым еще ни разу не приходилось пользоваться. Этот идиот, всё равно, далеко от меня не отходил. Даже если мы уходили гулять в соседний двор, и я мог пойти домой, не позвав его с собой. Его хвост колечком всегда маячил где-то рядом. Торчал из лужи или колючего куста.

– Домой! – огласил своё решение, так как мелкая дрожь перерастала в крупную, и зуб на зуб переставал попадать.

Уже почти полночь. Катя давно спит, и только я и Мультик шляемся по двору, ожидая, когда один из нас от души просрётся.

Решительно направился к подъезду, зная, что пёс меня услышал и, заметив мои телодвижения, ринется за мной.

И точно. Шерстяное колечко промелькнуло над кучей опавших листьев и почти сшибло меня с ног на подходе к двери подъезда.

– Дядя Паша! – внезапный детский вопль за спиной заставил мою руку зависнуть над дверной ручкой. – Дядя Паша! – повторился крик и Мульт неумело залаял.

Обернулся на хруст свежевыпавшего снега под подошвами чьих-то ботинок и увидел бегущего ко мне Сёму, сына Софии.

Мальчик был в распахнутой куртке, в ботинках, которые не были застегнуты, и в пижаме.

Уже почти полночь? Что он делает на улице, да ещё и один?

– Дядя Паша! – продолжал он бежать, едва не падая на скользком снегу.

– Что случилось? Ты почему на улице один?

– Там мама… – задыхался и жестикулировал мальчишка, указывая в сторону своего дома. – Там в туалете… Она в воде… Сломалась… и утонула.

– Что?!

Меня словно в ванную со льдом бросили. Острые грани оцарапали кожу и проскребли по костям, но боли не вызвали. Нет.

Оцепенение, ступор и оглушительный хлопок в мыслях, после которого не слышно ничего. Даже того, что продолжал наговаривать мальчишка, всё так ж активно тряся руками.

– Мама там в воде! – пытался докричаться до меня Сёма.

Сгрёб в охапку пацана и пса. Вместе с ними добежал до двери подъезда соседнего дома, из которого выбежал Сёма.

– Ключ с собой? – остановился, когда осознал, что массивная металлическая дверь закрыта на магнитный замок.

– Да, – мелко дернулся в моей руке Сёма и приложил «таблетку» к замку.

Истеричный писк о том, что дверь можно открыть стал для меня подобен выстрелу стартового пистолета. Рукой, которой прижимал к себе пса, потянул на себя дверное полотно и вбежал в подъезд.

Второй этаж, восьмая квартира, которая оказалась не заперта. Приоткрытая дверь так и зазывала заглянуть внутрь и вместе с тем вызывала неподдельное чувство страха, сосущее под ложечкой.

Внутри квартиры меня может ждать трагедия, если я не успею. А что, если я уже опоздал?

Отбросил эти мысли вместе с мальчишкой и псом у самого порога. Дальше им идти не обязательно. Сёме не нужно видеть ещё раз то, что вынудило его бежать в пижаме в морозную ночь.

Широкими шагами надвигался туда, откуда доносился шум воды.

Что же ты наделала, дура?

Распахнул дверь и замер, не в силах даже моргнуть.

Одежда Софии промокла насквозь, с темных волос стекала вода, ударяясь о кафельную плитку пола. Красивое лицо с широко распахнутыми глазами смотрело на меня в немом оцепенении.

Она не тонула, но была близка к этому.

– Паша? – скинула она с себя морок и быстро заморгала.

– Мама, я позвал на помощь! – крикнул за моей спиной мальчишка.

– Ты выходил на улицу? Один?! – злилась девушка, удерживая в руках ведро, которым ловила воду с, очевидно, сорванного крана раковины. – Сёма?!

– Я только за дядей Пашей сходил, – чуть затравлено ответил пацан и предпочел ретироваться с места, к которому его пригвоздили материнские глаза цвета охры.

Наконец, и у меня прошёл столбняк. Скинул ботинки и куртку прямо на пол за порогом ванной комнаты. В один шаг приблизился к Софии и бегло оценил масштаб «трагедии». Нужно перекрыть поток воды, попросту повернув главный вентиль. Только где он?

Упал на колени, чувствуя, что тоже начинаю промокать от брызгов, щедро разбрасываемых краном и рикошетом отлетающих от всех поверхностей в помещении.

Только под ванной нашёл нужный мне рычаг и шум воды, что бил остервенелым потоком в пластиковое ведро в руках девушки, прекратился.

– Чёрт! – выдохнула София шумно, пока я выбирался из-под ванной. – Первый раз такое. Хорошо, что холодная, а то я бы уже сварилась.

Выпрямился рядом с ней, чувствуя, как мокрая футболка прилипла к торсу, а спортивные штаны впитали влагу, что была на полу, и готовы были свалиться.

Девушка пыталась отдышаться. Её трясло, то ли от того, что она промокла до нитки, то ли от того, что только что выплеснула огромную порцию адреналина.

Крупные капли воды стекали по её лбу, застревали в тонких бровях и падали с длинных ресниц.

– Тебе, наверное, нужно полотенце? – торопливо опустила взгляд и излишне суетливыми движениями достала несколько махровых полотен из ящика за своей спиной. – Вот, держи.

– Тебе нужнее, – расправил одно из полотенец и закинул ей на плечи и голову.

Во-первых, для того, чтобы она уже согрелась и перестала трястись. А во-вторых, для того, чтобы мне больше не было видно, что её белая майка стала абсолютно прозрачной и не скрывала ни очертания груди, ни торчащих сосков, ни даже цвета ареолы.

– А ты как здесь оказался? – спросила София, не решаясь поднять на меня взгляд.

– Я… кхм, – тряхнул головой, заставляя себя не пялиться. Меня тоже трясло, но не от холода, а от пережитого… чего? Страха? Наверное. Её сын буквально выстрелил мне в лоб парой фраз, подобранных в шокирующем ключе. – Я гулял с псом, уже почти зашёл в подъезд и услышал, как меня позвал Сёма.

Отступил к ванной, стянул с себя футболку и приступил к её выжиманию.

– Я сказала, что нужно вызвать спасателей и попросила его принести мне телефон, а он вместо этого куда-то убежал, – тихо хохотнула девушка за моей спиной. – Не думала, что он приступит лично к поиску спасателей.

– Хорошо, что успел, – ответил я, понимая, что нужно как-то поддерживать разговор. В узком помещении неловко обоим и не будет лишним разбавить это подвешенное состояние малозначимой болтовней. – Если есть инструменты, то я могу временно подлатать кран, но завтра, всё равно, нужно будет вызвать сантехника.

Положил футболку на край ванны и обтер мокрые руки о штаны.

– Да, спасибо. Я завтра утром кого-нибудь вызову, – протараторила София. Мне на плечи легла мягкая ткань, сопровождаемая теплом ладоней. – Вот, держи. Ты тоже промок.

– Не страшно. Высохну, – плавно повернулся на месте, и покрылся мурашками, ощутив соприкосновения наших тел в комнате, что становилась всё меньше. Казалось, что стены надвигались на нас, будто заставляя прижиматься друг к другу.

– У тебя здесь… – подняла София руку, смахивая что-то с моей брови. – … капля.

Коснулась кончиками пальцев брови, вынуждая меня на мгновение прикрыть глаза. Разгладила жесткие волосы, собирая влагу и неторопливо отняла руку от моего лица.

Открыл глаза и встретился с золотом глаз, в которых ширилась тьма. Её зрачки плавно расширялись, подобно тому, как черная туча наползает на пшеничное поле. Длинные ресницы мелко подрагивали, но моргать она не собиралась.

– Ты дрожишь, – произнес я чуть сипло и стянул со своих плеч полотенце, которым она меня укрыла. Взял его обеими руками и завёл ей за спину так, словно вот-вот обниму её узкие плечи и притяну к себе.

– Вода холодная, – зачем-то сказала она очевидное, но так и продолжила смотреть мне в глаза.

Расправил полотенце за её спиной и неуверенными движениями промокнул плечи и острые ключицы, собирая с них крупные капли воды.

София не шевелилась. Словно застыла. Казалось, что я обтираю мраморную статую, а не живого, дышащего человека, чьё тепло кожи било в ладони даже через толщу ткани.

Но вот она шевельнулась и будто стала чуть ближе.

Намеренно избегал контакта взглядами. Не нужно было смотреть ей в глаза, чтобы понимать, что она неотрывно разглядывает моё лицо.

Что она в нём пытается найти кроме щетины и морщин?

Еще одно едва уловимое движение и она оказалась почти прижата ко мне. Тонкие руки пришли в движение, приближаясь к моему лицу. Теплые пальчики коснулись скул, невесомо пробежались по щетине и очертили контур сомкнутых губ.

– София… – едва я успел произнести имя, как её губы накрыли мои. Дрожащее тело вжалось мне в грудь. Необъяснимое щемящее чувство ударило по ребрам, не позволяя даже вдохнуть.

Мы застыли, будто ждали, что вот-вот что-то взорвётся, мир перевернётся с ног на голову или погаснет солнце, а вместе с ним и луна, что освещала чистый непорочный снег под окнами многоэтажек, которому уже завтра суждено превратиться в грязную кашу под колесами и ногами прохожих.

Дрожь льнущего ко мне тела стала более ощутимой. Грудь прижата к груди. Сердца бьются на перебой и нет никаких других звуков, кроме тех, что крошат наши рёбра изнутри.

Девушка усиленно тянулась ко мне. Разомкнула губы, даруя робкий поцелуй. Обвила руками шею и почти повисла на мне, не намереваясь прекращать начатое. Словно её выкинуло на берег океана, она почти мертва и ей нужно оказать помощь. Один маленький вдох. Её необходимо откачать, пока она ещё хоть как-то цепляется за этот мир тонкими руками.

Меня тоже нужно откачать. Уже очень давно. Мне тоже требуется глоток свежего воздуха, который, казалось, сокрыт в её губах и на кончике языка. Достаточно лишь открыть не только рот, но и объятия, чтобы впустить её в свой затхлый мир, в который она сможет внести свой нежный цветочный запах, а, возможно, найдёт то, чего не хватает её миру, что тоже лежал руинами под остывшим пеплом.

Полотенце выпало, руки плавно опустились ей на спину и, не выдержав, конвульсивно прижали её к торсу.

Я словно наблюдал со стороны за тем, чего мне раньше не доводилось ни видеть, ни ощущать. Мне хотелось быть вовлеченным в этот процесс, но я продолжал оставаться трусливым свидетелем действа, исход которого был непредсказуем.

Влажное тело с трепетом вжалось в моё. Ладони скользнула по спине, задрали майку и коснулись горячей кожи, обжигающей ладони. Углубил поцелуй, приподнял её над полом и усадил на выступ в стене: полка или стиральная машинка… неважно.

Девушка мягко царапнула мою шею, запуталась пальцами в мокрых волосах и сжала их в кулак, притягивая меня теснее к себе. Едва я успел прижаться к ней, устроившись между разведенных в стороны бедер, она отпрянула от меня, но только для того, чтобы стянуть через голову майку и не глядя откинуть её в сторону. Ища, утраченный на мгновение воздух, снова припала к моим губам, ладонями скользнула вниз по груди к прессу и зацепилась за завязанный шнурок спортивных штанов.

– Это помогает? – спросила она, будто говорила сама с собой или вопрос был брошен куда-то в сторону.

– Что? – нехотя отстранился, оглушенный собственным пульсом.

– Это помогает забыться?

В её золотистых глаза плескалось то, что можно было бы выдать за безотчетное желание, но не сейчас. Я знал, как выглядит отчаяние, так как сам видел его тысячи раз у своего отражения, и то же самое я видел сейчас, но теперь не у себя, а у девушки, что пыталась быть сильной, но маленькая трещина в броне сделала её полностью уязвимой.

– На короткий миг, – ответил я честно. – А потом тебя захлестнет жалостью и ненавистью к себе. Ты утонешь в чувстве вины. Неравноценная жертва за вспышку мнимого счастья. Уверена, что готова захлебнуться после короткого вдоха?

Её руки, держащие меня за шнурок штанов, безвольно упали ей на колени. Взгляд немигующих глаз потух, как перегорают лампочки. Две крупные слезы покатились по впалым щекам и сорвались в пропасть, что вновь пролегла между нами.

– Как вырваться из этого чёртового круга? Это даже не круг, а могильная оградка… – шептала она едва различимо, спрятав лицо в ладонях. Узкие плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Лбом уткнулась вне в грудь. – Я так больше не могу. Я устала.

Шумно вдохнул и с усилием проглотил царапающий горло булыжник. Опустил голову и уткнулся носом в её макушку, не решаясь обнять.

– Если бы я знал…

Несколько долгих минут мы просто молчали, уткнувшись друг в друга. Её плач становился всё менее выразительным. Она не издавала никаких звуков, не рвала на себе и мне волосы, а просто рассылала волны мелкой дрожи по мне. И со временем её амплитуда становилась менее ощутимой, а затем вовсе исчезла, как круги на воде.

– Прости, – отстранилась она, так и не решившись поднять взгляд. Обняла себя за плечи, пряча обнаженную грудь. – Я не должна была тебе всего этого рассказывать. Ты и без меня всё это прекрасно знаешь.

– Я могу знать обо всем только со своей стороны. В чужой боли я по-прежнему не разбираюсь, хотя и должен знать, что это такое.

– Ну… – повела она тонкими плечами и сползла со стиральной машинки, вынудив меня отступить. – Ты хотя бы имеешь представление, что это такое. Все мои друзья и родные считают, что я излишне драматизирую. Больше трёх лет… Столько даже сама любовь не живёт, а я до сих пор скорблю по её утрате.

Повернулась спиной ко мне, потянулась к полке с полотенцами, и взяла одно из них, обмотав вокруг туловища.

Отвел взгляд и подцепил пальцами футболку, лежащую на краю ванной. Расправил в руках и понял, что сейчас она являет собой не больше, чем мокрую тряпку, которую не наденешь. Забросил её на плечо, спрятал руки в карманы штанов и сжал в кулаки, глядя чуть исподлобья на худую фигуру рядом.

– Я пойду, пожалуй, – выдавил, ощущая тяжесть вязкого молчания, повисшего между нами.

И лучше пойти побыстрее. Мокрые штаны не создавали настроения для долгой лирической прогулки.

– Подожди, – тихой голос словно пером коснулся голой спины, едва я подошёл к порогу. – Куда ты в мокром? Побудь немного со мной. То есть… у нас. Чтобы вещи подсохли.

Медленно моргнул, взвешивая обстоятельства. Несколько долгих секунд смотрел в темноту прихожей, силясь принять хоть какое-то решение, кроме прослушивания течения пустых мыслей в голове.

– Прости, – снова мягкость пера коснулась спины и прокатилась по позвонкам. – Не подумала… Катя, наверное, одна дома.

– Она спит, – ответил, так и не обернувшись. – Был тяжелый день. Полно занятий. Она рано уснула.

– Ясно, – вздох и шорох шагов за спиной. – Я могу подсушить твою одежду утюгом немного. Чтобы ты не шёл в мокрой через двор.

– Необязательно, – качнул головой и взглянул на Софию через плечо. – Я могу немного побыть здесь, чтобы штаны чуть подсохли. Если ты не против, конечно.

– Оставайся, – ответила она коротко и трясущейся рукой заправила прядь мокрых волос за ухо. Кивком головы указала на пространство между мной и дверным косяком. – Можно… мне пройти? А то холодно…

– Да, конечно, – вышел из ванной и отошел в сторону, поправив сползшую с плеча футболку.

Подождал, когда София просочится мимо, слегка мазнув взглядом по её опущенной голове. В несколько мелких, но быстрых шажков она преодолела расстояние от ванной до какой-то комнаты, за дверью которой скрылась буквально на минуту, чтобы затем выйти в красных клетчатых штанах и черной майке.

– Секунду, – вскинула указательный палец, проходя мимо, и заглянула в соседнюю комнату, из которой вышла еще быстрее. – Сёмка уснул. Тоже сегодня был день, полный впечатлений. Фантик с Мультиком тоже с ним спят. На коврике рядом с кроватью устроились.

– Хорошо. Пусть спят. Хоть немного отдохну от лохматого придурка.

– Тоже иногда с ума сходит? – хохотнула натянуто София, подойдя к шкафу-купе в прихожей.

– Он еще ни разу не ступал на путь ума, чтобы с него сходить.

– Ну, он еще молод. Научится, – взглянула она на меня бегло и сдвинула зеркальную дверцу шкафа в сторону. Заглянула внутрь и застыла, словно увидела призрак. – У меня остались вещи мужа. Есть совсем новые, с бирками.

– Не нужно, – сказал и подошёл ближе к ней, чтобы понять, что она такого увидела в собственном шкафу, что голос стал каким-то механическим.

Заглянул вглубь шкафа и увидел три черных спортивных сумки, стоящие ровным рядом на дне.

– Уже два года не могу увезти его вещи в какой-нибудь приют или что-то типа того. После года собрала всё в сумки. Еще через год донесла сумки до этого шкафа, а дальше так и не решилась, – говорила София, глядя на сумки в темноте шкафа. – Прочитала, что избавиться от вещей – один из способов отпустить человека. Якобы, твое подсознание перестаёт ждать, что сейчас он вернется домой с работы, наденет домашние штаны и футболку, помоет руки и сядет за стол ужинать… Мне кажется я до сих пор жду…

Рвано выдохнула и плавно закрыла шкаф. Осталось лишь зеркало, в полумраке которого отразились мы с глазами полными пустых надежд и ничтожной веры.

Я тоже ждал…

Но я еще даже не дошёл до стадии сбора вещей, хотя тёща настаивала на том, что их нужно куда-то сдать, еще полгода назад. Тогда я почувствовал себя предателем, который готов так скоро уничтожить всё то, что напоминало бы мне о жене.

Предателем чувствует себя и София. И за это я не мог её корить или считать слабой. Нельзя судить кого-то, когда сам болен той же болезнью.

– Как это произошло? – спросил, глядя прямо в глаза её отражения, но сразу одернул себя, когда по красивому лицу пробежала рябь мрачных эмоций. – Хотя, можешь не говорить. Я всё понимаю.

– Почему же? – опустила она голову и начала завязывать и развязывать черный шнурок своих штанов. – Я могу об этом говорить, – узкие плечи нервно дёрнулись. – Не с легкостью, конечно, но и не с истерикой, как бывало первый год. Только пройдём в кухню, хорошо?

– Ты здесь хозяйка.

– Пойдём, – кивком головы указала направление. Молча последовал за ней в кухню, которая была освещена только лунным светом, бьющим из не зашторенного окна. – Ты не против, если мы не будем включать свет?

– Не против.

В темноте комфортнее всего обнажать не только тело, но и уродливую душу, покрытую шрамами.

– Сядем? – предложила София.

Её тонкий силуэт, виднеющийся в рассеянном свете луны, выдвинул стул из-за стола и мягко на него опустился.

Повторил за ней, предварительно повесив мокрую футболку на металлическую спинку стула. Сел напротив и сложил руки на столе, переплетя пальцы. София сделала то же самое.

Со всей той внезапной решимостью, с которой сюда пришли, – мы молчали.

Разглядывая внутренние раны, я прикидывал, какую из них можно будет показать первой, а какую, вообще, лучше никогда не показывать.

– Я никогда об этом ни с кем не обсуждала и, в принципе, старалась не касаться этой темы, – первой молчание прервала София. Перебирая браслеты на запястье правой руки, она сосредоточила всё внимание на них. Я стал тенью, сидящей напротив, которая была готова выслушать каждое её слово. – Ни с родителями, ни с сестрой, хотя она настаивала на том, чтобы я высказалась. Якобы, так легче. Когда проговариваешь проблему вслух, приходит её решение, но… – услышал, как она сглотнула сгусток слов, который больно произнести. – … Но разве может быть решение у проблемы, когда она связана со смертью дорогого тебе человека?

Вопрос, не требующий ответа.

– Я просто научилась носить маску перед людьми. Не так уж и сложно делать вид, что ты сильная. Для этого достаточно не поднимать болезненную тему, потому что лицо может исказить гримасой боли и маска, которая и так держится на клее из твоих же соплей, отваливается к чертям собачьим. А так… – повела она острыми плечами и слегка дернула головой. – Моё лицо не выражает скорби, и другие не лезут с вопросами о моем подлинном состоянии. Ты тоже не лез, пока меня случайно не бомбануло.

– Прости за это.

– Не извиняйся. Ты не обязан был знать. Никто не обязан знать, что происходит за закрытой дверью чужой квартиры.

– Если бы, – хмыкнул я. – Люди по своей природе – вуайристы. Есть некоторое извращенное удовольствие в подглядывании в замочную скважину чужой двери. И неважно, что там происходит: трахаются, умирают, рожают…

– Чего не знаешь, туда и тянет, – согласно кивнула она. – Но даже если бы ты и подглядел в мою замочную скважину, то ничего бы в ней не увидел. Там, всё равно, постоянно темно. Перегорела.

– Лампочка?

– И она тоже, – ответила София и издала рваный горький смешок. – Достаточно иронично получается, учитывая, что мой муж был электриком. И погиб от своей же стихии.

– Как это произошло?

– Неожиданно, – откинулась она на спинку стула. – Хотя и ожидаемо.

Нахмурился, не до конца понимая оксюморон.

– Мой муж… – продолжила тем временем София, всё так же перебирая на руке браслеты. – Всегда был очень отзывчивым человеком. Мне иногда казалось, что ему просто жизненно необходимо кому-то помочь. Если кому-то вдруг не будет оказана его помощь, то и день прожит зря. Я могла спокойно пройти мимо человека, лежащего на земле, по умолчанию решив, что он просто пьяница, не достойный моего внимания. Так делают многие, так что я не видела в этом ничего зазорного. А муж считал иначе. Он не отойдёт от этого человека, пока не убедится в том, что он действительно пьян, а не мучается от сердечного приступа, инсульта или ещё чего… Да даже если он пьян, то нужно помочь ему добраться домой, позвонить его близким или просто оставить отсыпаться в безопасном месте, а не под кустом. Возможно, это правильно и люди должны помогать друг другу, живя в социуме, но иногда меня это сильно раздражало. Потому что помощь другим забирала его у меня. Забрала и в тот раз, – шумно и глубоко вдохнув, она взлохматила волосы и вновь сложила руки на столе. – Ночью на «линии» произошла авария. Часть города обесточило, а дежурная бригада отмечала чей-то день рождения, поэтому в их помощи смысла не было никакого. Мой муж в это время находился в отпуске, но, когда ему позвонили с просьбой приехать, посмотреть, что там, – он не отказался. Как обычно, в общем. Я была против, ворчала, пока он собирался, но терпеливо приняла и это. Всё-таки, люди остались без электричества, в той части города находилась больница, поэтому я просто затолкала своё недовольство поглубже и отпустила его. А через четыре часа мне позвонили и сказали, что он в больнице с ожогами и повреждением внутренних органов. Думаю, ты представляешь, что такое высоковольтная линия и какие травмы могут быть с ней связаны. Каким-то чудом страховочный трос не оборвался, и мой муж остался на нём висеть. Если бы не трос, то он точно погиб бы от удара о землю, упав с большой высоты. Но трос его спас. Ненадолго. Полгода комы, – начала она поглаживать линии на своей ладони. – Я никогда не верила ни в Бога, ни в чёрта, но с того дня я начала молиться. Даже в церковь ходила – ставила свечи за здравие, а потом врачи сказали, что нужно ставить за упокой. Показатели начали падать, врачи сказали, что организм мужа перестал бороться и ему осталось не так уж и много. Может, сутки. И то, в лучшем случае. Сказали, что нужно успеть попрощаться, пока он ещё в сознании и может что-то слышать, – тихий всхлип прервал её речь, рванный вздох вырвался из лёгких, тихий голос дрогнул. – Я пришла в палату последняя. После родителей, сына, друзей и остальных родственников. И сказала, что он слабак. Не о любви, не о том, что буду помнить его всю жизнь и хранить в сердце… Я сказала, что он слабак, который не может чуть-чуть напрячься и прийти в себя, если не ради меня, то, хотя бы, ради нашего сына. Я разозлилась. Не знаю, почему, но в тот момент я его возненавидела. Кричала, пыталась его растолкать, заставить встать и больше не прикидываться умирающим. По-моему, в тот момент я сама себе не принадлежала. У меня даже нет определения этому состоянию…

– Отчаяние, – бросил я едва слышно.

– Больное отчаяние, наверное, – уточнила София. – Меня от него оттащили врач и санитарка, выставили из палаты, а через десять минут он умер, так и не услышав от меня, что я его, всё-таки, люблю.

Дрожащие плечи, громкий всхлип в темноте.

– У тебя хотя бы была возможность сказать хоть что-то. У меня не было даже этого.

– Расскажи, – выдохнула она и обтерла лицо ладонями.

Шумно выпустил воздух из носа и откинулся на спинку стула, рефлекторно выставляя барьеры из молчания и отстраненности.

– Твоё молчание нечестно, – отозвалась София укоризненно.

– Черт! – рванул руку вверх и нервно прочесал затылок. – Я тоже об этом ни с кем не говорил, и не думал, что когда-нибудь придётся.

– И всё же.

Обратил внимание на её лицо, но не видя глаз, сложно было сказать с каким чувством она ждёт от мня ответных откровений.

– Она погибла в свой день рождения, – начал я и вернул руки на стол, сосредоточенно ковыряя под ногтями. – Она всю жизнь мечтала о полёте с парашютом. Я, естественно, был против, потому что не доверял этой штуке из простыней, но потом пришёл к решению, что не могу стоять на пути к её мечте и придумал альтернативу: вместо парашюта, решил подарить ей полёт на параплане. Эти штуки показались мне гораздо безопаснее, летают они не очень высоко, и она могла бы рулить им самостоятельно, не пользуясь помощью инструктора. Опробовал эту штуку сам и купил ей день полётов как раз в её день рождения. Думал, всё будет красиво. Представлял, как она обрадуется, как будут гореть её глаза… – неожиданно оторвал заусенец и стиснул зубы от мелкой острой боли.

– Она упала с высоты? – мягко подтолкнула меня София.

– Да, – кивнул я, продолжая смотреть на свои руки. – Но даже не доехала до места полётов. В ночь перед этим днём неожиданно выпал снег. Был гололёд. Она ехала на машине по мосту, как раз к месту полётов, а какой-то… – с трудом проглотил комок боли. – … урод не справился с управлением на летней резине и на скорости влетел в неё. От столкновения машина перевернулась и слетела с моста в старый, давно пересохший ручей. Её нашли в груде металла уже мёртвой. Врачи говорили, что она умерла мгновенно – без боли и мучений, но мне казалось, что я слышал, как она звала на помощь, как кричала… а я не услышал.

Размазал по пальцу выступившую от оторванного заусенца кровь и прислонил к губам, буквально зализывая эту ничтожную ранку.

– Ты не виноват, Паша.

Дёрнулся и замер. В спину словно выстрелили иглами, в лицо плеснули ледяной водой и с силой ударили о землю.

Всего на мгновение мне показалось, что я услышал голос жены. Всего одно маленькое мгновение, колыхнувшее пепел внутри и заставившее его взметнуться в воздух.

– Что? – спросил я, глядя на размытый силуэт сидящий напротив.

– Ты не виноват, – повторила она, и в этот раз я услышал Софию, а не голос внезапно явившегося ко мне призрака. – Это просто стечение обстоятельств. Мы не властны над обстоятельствами, к сожалению. А вот они над нами…

– Ты, видимо, попыталась взять над ними верх, – намекнул на её запястье с полосками шрамов.

– Дура потому что, – отозвалась она простодушно. – Знаешь, как говорит моя мама? Чужую беду пальцем разведу. Я тоже раньше думала, что если умирает один из родителей, то второй просто обязан жить ради ребенка. Это так и есть на самом деле, потому что твой ребенок – это полностью твоя ответственность и ты обязан делать для него всё, чтобы он ни в чем не нуждался. И когда лет семь назад у женщины из соседнего подъезда умер муж, а она отправилась вслед за ним, я посчитала её эгоистичной слабачкой, неспособной взять себя в руки и продолжить жить ради своего ребенка. Но это взгляд со стороны. Все мы знаем, как жить эту жизнь правильно. Но только в теории. Мы учим других, как им нужно жить, давая советы, о которых нас не просили, и которым мы сами не следуем. Эдакие мудрецы, учащие слепого различать цвета. Слепому можно рассказать о цветах, которые его окружают. Сказать, на что каждый из них похож по ощущениям: красный – горячий, синий – холодный… Вроде всё просто и понятно, но на деле оказывается, что у синего и красного имеются сотни оттенков, которые нужно прочувствовать лично, чтобы понять, что красный может быть не только горячим, но ещё и приятно обжигающим, а холодный может дарить освежающую прохладу. Вся жизнь состоит их этих нюансов-оттенков, которые видит и может прочувствовать в полной мере лишь тот, кто испытал их влияние на себе. Многим кажется непонятным, как можно утонуть. Есть руки, ноги – так греби! Но стоит оказаться в этой западне самому, и ты понимаешь, что по необъяснимым причинам судорогой сводит ноги. Паника и отчаяние парализуют всё рациональное, когда рукам не за что зацепиться. Со стороны виднее? Нет. Со стороны не видно оттенков. А мы с тобой познали все оттенки черного, Паша.

– И что нам дало это знание?

– Пустоту, отчаяние, одиночество, злобу.

– Ничего нужного.

– Ничего.