Глава 20
Глава 20
Раньше мне приходилось слышать выражение, что художника может обидеть каждый. Но только попав в этот замок, я по-настоящему убедилась в том, что у художников очень тонкая душевная организация, а нервы и вовсе постоянно на пределе. Да только как-то мне не приходилось задумываться над тем, а пишет ли этот самый обморочный художник картины. И уж тем более я не подозревала, куда эти самые картины деваются.
Ну что? Я могла себя поздравить: его работы я нашла. И вот кто бы подозревал, что из всего этого призамкового цирка именно художник окажется самым адекватным?
Светлые ткани, наброшенные на полотна, я сдирала одну за другой, обнажая целую историю, о которой никто не мог рассказать, но кто-то особенный догадался нарисовать. Если бы меня привели сюда раньше, сколько нервных клеток можно было бы сберечь!
Красивый замок, который легко можно было узнать по характерно выраженным башням и взлетной площадке, на первом полотне предстал в каком-то чересчур мрачном образе. Темные тучи сгустились над ним, а тени будто подбирались ближе, желая заполучить, захватить этот замок.
На следующем полотне застыл надменный красавец с волевым подбородком и длинной шпагой. Его глаза как-то странно подсвечивались желтыми огнями, а вокруг него полыхал огонь. Чуть дальше этот же красавец стоял уже в сопровождении первой маркизы, чей портрет я лично вытурила из кабинета. Причем стоял он, опираясь на одно колено и протягивая мадмуазели большущее такое колечко. Браслет, что ли? Или кольцо не по размеру выбрал?
Дальше композиция разительно менялась. В том смысле, что широкоплечего красавца след простыл, а на полотне во весь рост стояла маркиза в черном одеянии. В ее глазах горел огонь. Вокруг нее горел огонь, а на губах застыла дьявольская усмешка. Такая натуральная, что меня еще раз передернуло от холода.
Следом картины, грубо говоря, повторялись. Маркиза с новым мужчиной, который теперь уже, видимо, имел или водную, или воздушную магию. Просто вокруг него разливалось голубое сияние, которое перекочевало на новый портрет маркизы, поделив полотно с огнем. Еще одна — зеленое сияние, и снова маркиза в траурном наряде в окружении магии.
А вот дальше картинки менялись. На меня смотрел Беральд — будто живой. Такой радостный, даже счастливый, определенно с военной выправкой. Здесь белоснежный костюм шел ему просто невероятно, но взгляд мой уже припал к следующему полотну.
Рейалин. О да. Драконище стоял в окружении своих спутников. Пятеро красавцев, пятеро драконов с узкими вытянутыми зрачками, но мой драконище заметно выделялся на фоне других. И дело не в том, что его поставили ближе. Просто он словно был окутан снежным вихрем, тогда как остальные держали свою белую магию в образе шара на одной из ладоней.
Я поторопилась подойти к следующей картине. На ней Беральд стоял на одном колене перед маркизой, но девушка отвернулась от него. Ее жаждущий взгляд был обращен к Рейалину, а магия будто бесилась, вилась вокруг них, оплетая не только центральных героев истории, но и весь зал, в котором фоном смазывались людские лица и наряды.
Огонек свечи, вставленной в канделябр, дернулся сильнее, но я прикрыла его ладонью. По спине уже вовсю прогуливался неприятный такой холодок, но льда в джинсы я еще не наложила, и это радовало. Хотя…
Еще ведь не рассвет.
На следующем полотне остались только маркиза и Рейалин. На этот раз драконище был отвернут от девушки, но, кроме того, между ними еще и стоял котел, в котором булькало что-то очень похожее на мазь от аллергии, которую мне притащили деревенские. Такой же болотный цвет, однако следующая картина удивила. Та же самая, все точь-в-точь, но жидкость в котле на этот раз была желтой. Чуть дальше — вообще оранжевой.
Сердце клокотало в груди. Я чувствовала, всеми фибрами души ощущала, что разгадка уже близка, и художник не заставил себя долго ждать. Бальный зал, смазанные лица гостей. Они были лишь тенями, пятнами, тогда как все внимание к себе приковывала центральная пара. Судя по позе, маркиза просила у дракона руку, сердце и почку, но он с ними расставаться никак не хотел. У него все на морде лица было написано, а потом…
Да, правду говорят. Самое страшное существо на земле — это отвергнутая женщина. Маркиза действительно выглядела страшно. Несмотря на молодость, сейчас она больше походила на сумасшедшую старуху, так сильно исказилось ее лицо гримасой ненависти. Магия была изображена здесь разноцветными искрами и молниями на фоне темного зала. Руки девушки взмыли вверх, пальцы скрючились, а полы черного платья развевались, будто на ветру.
На следующем полотне магия словно оплетала гостей, пронзая их молниями. Что примечательно, пронзенными оказались не только все присутствующие, но и сама маркиза. Это говорило о том, что проклятие зацепило всех, включая ее саму, но почему — пока было не ясно.
Еще любопытнее оказались последующие полотна. На них были изображены две женщины в интересном положении. Первая прислуживала второй, подавая чай. Да и по контрастным нарядам было понятно, что одна из них служанка, а вторая госпожа.
На другой картине служанка передавала ребенка немолодой паре. Увидев дальше нотариуса, я быстро сложила два плюс два. Хоть уважаемый Пташ и выглядел здесь на порядок моложе, не узнать его было очень трудно.
На этой веселой ноте я и наткнулась на изображение кладбища. Мороз осел на коже ледяными иглами, но я стойко рассматривала полотно, а точнее имена, словно выбитые на серых камнях. Как ни странно, первым в этом огромном списке был Беральд со своей нечитаемой фамилией и титулом. В свете последних событий я этому факту даже не удивилась.
Следующие имена мне ни о чем не говорили. Более того, в списке не затесалось ни одной маркизы де Король. Даже имени самой главной, самой первой я так и не нашла. Логически все было верно: если и она попала под действие проклятия, то, значит, тоже на время получила бессмертие, но возникали сразу два вопроса. Каким образом при живой маркизе здесь появлялись ее дальние и не очень родственницы? И…
Что на самом деле с ними стало, когда срок, отведенный на снятие проклятия, закончился?
На следующем полотне стояла моя бабушка. Только выглядела она значительно моложе, а пышное старомодное платье ей невероятно шло. Она передавала младенца, завернутого в розовое одеяло… моей маме, которая тоже отличалась цветущим видом.
Тут-то я и села прямо на пол, едва не уронив подсвечник. Свеча догорала, плавилась, стекая каплями вниз, а я пыталась собрать воедино всю свою жизнь, которая обрушилась в одночасье.
Поднявшись, на негнущихся на ногах я вернулась на несколько изображений назад к той самой картине, где навсегда застыли две женщины в положении. Карие глаза, роскошные темные волосы и черты лица, которое пусть и отдаленно, но все же походило на мое. Мой нос, моя родинка на подбородке, разрез глаз…
Нет, я не могла поверить в то, что родилась в этом замке, но последние полотна это подтверждали. На них снова была я, только маленькая. Вместе с мамой, бабушкой, драконищем и гостями я стояла под огромной елкой в бальном зале и держала за руку куклу в желтом платье, на котором были характерные синие пятна.
Еще картина — я днем на улице перед замком. Словно капуста, завернутая в тулуп и в смешной шапке-ушанке, тащу драконище за руку, показывая варежкой на какое-то странное сооружение из снега. Другая картина — уже внутри, в коридоре второго этажа я висну на полах синего камзола, прицепившись к драконищу со спины.
Была почти на сто процентов уверена, что в следующий миг он обернется и скажет: «Отцепись от меня, Чудовище», — но не грубо, не зло, а со смехом. С приятной усмешкой, застывшей на очерченных губах.
Я этого не помнила. Почти ничего не помнила, за исключением нескольких эпизодов, но, при взгляде на эти картины, воспоминания будто открывались, выбираясь наружу, отряхиваясь от долгого сна.
Две последние картины и вовсе не стали для меня сюрпризом. На одной я — зеленокожая, заплаканная — сидела на коленях у кажущегося просто огромным по сравнению с маленькой мной драконом. Лет шесть, может быть семь. Одной рукой он поддерживал меня, а второй протягивал колбу с той самой розовой дрянью, что имела вкус мандаринов.
Я была здесь. Я бывала здесь очень часто, но всегда исключительно днем.
На последнем полотне была запечатлена уже взрослая я, первый раз входящая в этот замок. Художнику удивительно натуралистично удалось передать каждую черточку, каждую эмоцию, застывшую на моем лице в тот момент, когда я с грохотом завалилась в холл.
Одна моя нога застряла в пустом цветочном горшке, другая — была опутана паутиной, а в метре от меня на полу лежала упавшая со стены картина.
Феерично. Особенно глаза в кучу мне очень понравились.
— А тут у нас что за сюрприз? — шепотом произнесла я вслух, чтобы себя подбодрить.
Свеча, догорев, погасла, и теперь просторное помещение лишь местами освещалось сиянием двух лун — и то только через круглые маленькие окна с одной стороны.
Собственно, именно из-за лунного света я и обратила внимание на три полотна, стоящие отдельно от этой исторической выставки. Они частично скрывались за колонной и для пущего эффекта были спрятаны под тканью. К ним я подходила с особой осторожностью.
Нет, ну мало ли? Не зря же они отдельно стоят.
— Да чтоб вас всех! Фу-фу-фу-фу…
Я отчаянно терла свои губы футболкой, в ужасе глядя на изображение настоящей маркизы, которая была облачена в белоснежный костюм Беральда и в его же сапоги, но при этом удерживала в руках синюю бархатную коробочку со сверкающим в ее нутре колье. Эта же коробочка сейчас лежала на полу недалеко отсюда.
Кабздец! Бедный мужик! Он к ней со всей душой, жениться собирался, а она не только, судя по всему, его угробила, но еще и после его смерти им притворяется, каким-то непостижимым образом натянув его личину. И самое противное, что она ко мне своими губешками еще и присасывалась! Бееееееееееееее…
У меня было огромнейшее желание вот прямо немедленно побежать и вымыть рот с мылом, но все, что я сделала, так это переставила полотно к стене, отворачивая его от себя и таким образом открывая вид на второй портрет.
Нет, все-таки это никак в моей голове не укладывалось. Почему эта бессовестная воровка магии прячется за лицом Беральда? Чтобы охмурять каждую новую маркизу? И чтобы таким образом помешать снятию проклятия?
Увы, пока я могла только предполагать, но эти изображения давали мне то, чего я до сих пор была лишена. Они показывали мне всю картину в целом, а детали…
Детали я обязательно разузнаю, когда сниму это чертово проклятье.
Я даже не сразу поняла, что рассказывало второе полотно. Девушки в белых одеяниях стояли кругом и держались за руки на фоне бального зала, тогда как в центре круга извивалась женская фигура, облаченная в черное платье.
Эту фигуру не по-детски корежило. Она едва не падала на колени, но даже с запрокинутым лицом в ней легко угадывались черты настоящей маркизы.
Но в самое сердце поразила меня совсем не эта злодейка. С картины на меня смотрела помолодевшая бабушка Валерия, которая стояла среди этих девиц. Ее взгляд — прямой и пронизывающий — будто забирался в самую душу, однако еще одного лица на этой картине совершенно точно быть не могло.
Моего.
Но оно здесь было, а точнее, там была я, но я не помнила этих событий. Да и не могла помнить, потому что их точно не было. Уж круг из тринадцати девиц в белых платьях я точно запомнила бы. Хотя…
Интересно, а можно магией стереть человеку память?
Отодвинув второе полотно, я оглядела еще не до конца высохшее изображение замка. Определенно, у нашего обморочного художника имелось огромное такое чувство юмора. Замок на этой картине шел исключительно фоном, как и голубое небо, и яркое солнце, и кованый забор с закрытыми воротами, к которым со всем отчаянием прижималась маркиза, протягивая руки к…
Да, собственно, ко всем нам — ко мне, к драконищу, к вынужденным гостям замка, бабуле и даже деревенским. Остальные же на этой картине изображали пингвинов из “Мадагаскара”. Улыбались и махали на прощанье злодейке, а мы с драконищем еще и бессовестно целовались.
В чем юмор и комедия?
Да в том, что в понимании художника являлось празднованием нашей победы. В воздухе рассекали розовые единороги, повсюду сыпались сверкающие блестки, а небо украшала широкая радуга. Больше того, в снегу неожиданным образом посреди зимы выросли цветы.
В общем, мозг мой сломался еще на единорогах. И вот говорят же, что творческие люди немножко сумасшедшие.
Да, определенно, так художник видел наше общее будущее. Насколько я могла судить, все эти три полотна относились к возможному будущему, итогом которого может стать третья картина. Да только осуществиться оно могло исключительно при условии, что произойдут предыдущие два события.
Что там было написано об этом колье? Если верить книге-каталогу, оно без остатка вытягивает магическую силу. Как раз то, что надо, когда главным злодеем оказывается сумасшедшая ведьма.
Неожиданный шорох, раздавшийся совсем рядом, заставил меня подскочить на добрые полметра. У меня едва сердце из груди не выпрыгнуло, когда в темноте чердака вдруг распахнулись большие голубые глаза с вертикальными зрачками.
Вот и пришел мне полный и безоговорочный кабз…
— Ну ты, мать, и спряталась! Я тебя по всему замку ищу. Ты представляешь, они меня кормить отказываются! Всю еду, гады, попрятали! — обиженно возмущался Айлиан, несясь ко мне на лапах любви.
Котяра явно собирался запрыгнуть всей своей немалой тушкой мне на руки, однако уже в полете кое-что изменилось. Чердак озарило ярким светом. Я зажмурилась, прикрылась рукой и почти тут же очутилась в чужих объятиях.
— Поймал, Чудовище, — поцеловали меня, но не в губы, а только в уголок, с тревогой заглядывая в глаза. Впрочем, тревогу от меня пытались скрыть за улыбкой.
— Поймал, — согласилась я. — До сих пор ничего не можешь мне рассказать?
— Не могу, — вздохнул Рейалин, переводя свой взор на последнюю картину.
— Это вообще реально?
— Кто знает? Не попробуем — никогда не узнаем.
— Покажешь мне оранжерею? — прижалась я щекой к его груди. И так было хорошо в этих объятиях, так спокойно…
— Когда?
— Когда мы снимем проклятье.
— А мы его снимем? — шутливо спросил драконище.
— Выхода другого нет, — махнула я рукой на картину. — Я хочу увидеть розовых единорогов.
Мы простояли на чердаке какое-то время. Рейалин просто обнимал меня, накинув мне на плечи свой камзол, а я доверчиво прижималась к нему, прикрыв веки. Да только дело само не сделается. Пора было запускать эту адскую машину.
— Когда истекает срок, отведенный на тринадцатую попытку?
— Завтра с рассветом, — погладил Рейалин меня волосам, распуская их. Оба карандаша, которые сдерживали мой пучок, отправились к мужчине в карман. — У тебя есть остаток этой ночи, день и еще одна ночь.
— Плохо. Я так и не поняла, что значили ваши подсказки. “Проклятие, не запрещено, снять, только, согласие, любовь” — кто вообще придумал этот шифр?
— А я им говорил, что так они запутают тебя еще больше. Знаешь, не пытайся найти глубину там, где ее нет. Если есть набор слов, значит, с ним можно что-то сделать.
— Например, собрать из них предложение? Серьезно? Все было настолько легко? За кого они меня принимают?
— За юную девушку, на уме у которой одна любовь.
— Ах, любовь… Значит, так, слушай меня внимательно. С этой минуты мы с тобой поругались. Совсем. Вообще. Намек ясен?
— Предельно. Однако позволь узнать, что послужило причиной скандала?
— Допустим, ты меня не поцеловал. А что? Ваш художник вообще думает, что мне нравятся розовые…
В следующую секунду меня поцеловали. Да так поцеловали, что я решила: да ну их к черту! Три столетия ждали — значит, и на пять минут позже ничего не случится. В конце концов, они сами решили, что у меня на уме одна любовь.
Нужно соответствовать.