Глава 3.

Последний луч солнца мигнул и погас, сила пробудилась и толчком разлилась по телу, заставляя Василису проснуться. Она резко открыла глаза и рывком села в постели, не сразу сообразив, где находится, но потом увидела знакомые цветы на обоях и рамочки с птицами и успокоилась.

Она была дома. Память вернулась к ней. Кощей убил Марью. Все закончилось.

Василиса откинулась обратно на подушки.

Этим утром они с Кощеем вернулись домой, и он уложил ее спать. Наверное, зачаровал, потому что спала она спокойно, долго и без снов. Такая магия была запрещена, но Василиса была ему благодарна. Сейчас же за окном стремительно темнело, и ее спальня погружалась в сумрак, но это было даже к лучшему. В темноте лучше думалось, а ей было о чем подумать.

Еще вчера ночью Василисе казалось, что она не сможет простить Кощею, что он не сказал ей о Марье. Но теперь она поняла его. Он желал оградить ее от своего прошлого, не хотел, чтобы она чувствовала себя в опасности, и скорее всего правда полагал, что Марья послушается и вернется обратно в свой родной мир. В конечном итоге, она — Василиса — сама спровоцировала его на молчание, когда потребовала вернуть огонь из Смородины обратно в реку. Марья была куда опаснее и непредсказуемее маленького огонька, почти три сотни лет проведшего в заточении в своей хрустальной темнице.

Кощей ошибся, потому что устал. Он взвалил на себя слишком много. И отчасти это была ее вина. Пятнадцать лет назад, прежде чем выйти за него замуж, она поставила перед ним ряд условий. Одним из них было то, что он никогда не потребует от нее уйти за ним в Навь. Она прекрасно знала, что Кощей разрывается на два мира, пытаясь успеть там и там. Волновало ли ее это когда-нибудь по-настоящему? Она не смогла вспомнить и решила, что — нет.

Пугала ли ее перспектива вернуться в Навь? Однозначно, да. Но так было нужно.

Василиса вдруг вспомнила Ивана. Его по царственному прямую спину, затянутую в кафтан. Его взгляд, и голос, и жесты… Ей было тяжело думать о нем. Спустя годы, что прошли с их брака, она в полной мере осознала, насколько виноватой была перед ним, как сильно испортила ему жизнь. Она заставила его жениться на себе, а потом ни дня не была ему по-настоящему верна, все время думая о том, что возможно где-то ей был уготован кто-то лучше и ближе.

Мать учила Василису заботиться о муже, удовлетворяя его физические потребности: постирай ему рубаху, накорми, напои, в баньку попариться своди да на чистые простыни уложи. Но в царском тереме было полно слуг, которые делали все это за нее, а она понятия не имела как ухаживать без всего этого. Василиса с детства привыкла к работе, но там ее было слишком мало, зато мыслей пришло слишком много. У нее был прекрасный шанс наладить их отношения в самом начале, в то первое время, когда Иван был ослеплен ее красотой. Но она злилась на него, и не могла понять почему, и только выйдя замуж за Кощея, осознала: она злилась за то, что они оказались привязаны друг к другу, и между ними не было ничего, что скрасило бы эту связь. Тогда ей казалось, что любовь — это что-то, что случается само по себе.

Но Иван был хорошим человеком. Он поступил благородно: не сослал ее в монастырь и не отравил потихоньку, не взял себе другую жену. Иногда Василиса начинала надеяться, что у него была любовница, которой он был небезразличен и которая дарила ему тепло.

И вот она снова была женой, и ей казалось, что на этот раз хорошей. И она снова ошиблась.

Еще позавчера вечером Василиса гадала, могла ли она добровольно согласиться выйти замуж за Кощея. В тысячный раз перечитывала их переписку. Представляла, как это могло бы быть. Вчера она заперлась в своей комнате и не пускала Кощея, пытаясь самостоятельно справиться с ужасом, что нашел на нее, стоило осознать, что она едва не потеряла его, что кто-то вот так просто стер его из ее жизни. Пытаясь совладать с охватившими ее чувствами, которые ни в коем случае нельзя было испытывать светлому магу: гневом, ненавистью, страхом… Она не могла подпустить к себе Кощея: не хотела, чтобы он видел ее такой. Она должна была справиться сама. Он бы не понял, сделал бы только хуже. Но судя по всему справиться она не смогла, иначе бы Марья не разглядела в ней тьму. Василиса чувствовала ее в себе: крохотное семя, готовое пойти в рост, стоило только дать ему пищи. После того, как Кощей признался, что знал про Марью, после того, как Василиса увидела ее вживую, ко всему этому добавилась еще и ревность.

Но Кощей сам отрубил Моревне голову. А потом сам сложил погребальный костер. Все было слишком сложно…

И все это на самом деле не имело никакого значения. Сейчас существовала только одна проблема, которую им надо было решить.

Говорить ночью, не обдумав все при свете дня, было плохой идеей, но Василиса не готова была поручиться, что с утра она не испугается и не передумает. А передумать было нельзя. Поэтому она тихо-тихо пробралась в спальню к мужу и, как и ожидала, застала его неспящим. Кощей лежал в постели и изучал потолок, и при ее появлении едва ли не подскочил.

— Ты проснулась, — нервно улыбнулся он.

Окно было не зашторено, и света было достаточно, чтобы разглядеть его лицо.

— Я думал… То есть я не знал… То есть по сути это твоя первая ночь дома после… в общем я хотел… но…

— Тише, — попросила Василиса, уловив из его бессвязной речи все, что было необходимо. Уже то, что он запинался, говорило о многом. — Все нормально, я выспалась и хочу к тебе.

Он подвинулся, освобождая ей место, Василиса кошкой скользнула под одеяло, устроилась у него на груди, с наслаждением потерлась носом о голую кожу. Наконец-то вместе и одни, как же хорошо… На постель падал лунный свет, путался в одеяле. Василиса зачерпнула его ладонью, поднесла к лицу, подула, и он разлетелся под потолком светящимся крошевом. Однажды, когда она оказалась в этой спальне в первый раз, она уже делала подобный фокус, и до сих пор помнила, как отразились огни в глазах Кощея…

Кощей поцеловал ее в макушку, пальцы ласково легли на голову, перебирая выбившиеся из косы пряди.

— Как ты? — спросил он.

— Еще немного, и окончательно приду в себя.

— Не жалеешь, что отказалась от силы?

Василиса горько усмехнулась. Кто о чем, а ее муж о своем любимом…

— Ее было слишком много, это была уже не я, — пожала плечами она.

— Ты бы привыкла.

— А зачем? Просто чтобы обладать ею? Нет, если уж брать силу, то ради чего-то конкретного.

Кощей засмеялся, по-доброму, но словно умиляясь ее наивности, будто слушал измышления ребенка о сложных взрослых вещах.

— А зачем по-твоему мне такая сила? — спросил он.

— Чтобы держать в узде Навь, — уверенно ответила Василиса.

— Но ведь я не всегда был царем Нави.

— Ну так и не стал бы без силы.

Кощей погладил ее по голове, очертил пальцем линии лица.

— Последнее, о чем я думал, когда заполучил эту силу, что я буду царем и уж тем более Нави. Я просто хотел могущества.

— Да-да, я помню, — протянула Василиса. — В этом отличие темных от светлых. Боюсь, здесь нам друг друга не уразуметь.

— Это да… — он замялся, но потом продолжил. — Я хотел спросить тебя… Я должен был сразу, но…

— Давай не сейчас, — попросила Василиса, — мы обсудим с тобой мою амнезию, и то, что ты чувствовал, потому что для меня это очень важно, но позже. Сейчас я не готова.

Кощей вдруг сгреб ее в охапку, обнял крепко-крепко, Василисе показалось, что-то хрустнуло, потом отпустил, уложил на подушки, стал покрывать поцелуями лицо.

— Я не смогу без тебя, — прошептал он словно в бреду.

Василиса сглотнула — признание больно резануло — и, не позволяя себе поддаться чувствам, мягко отстранила его. Это всегда было достаточно — малейшего толчка или тихого «нет», — чтобы он остановился.

— Что? — спросил он, и огляделся, словно ища причину отказа.

— Но нам все равно надо поговорить, — ответила Василиса.

Кощей попытался сесть, Василиса поймала его руку, поцеловала тыльную сторону ладони, прижала к губам.

— Пожалуйста, — попросила она. — Правда надо.

— Надо, — согласился Кощей, — но, наверное, лучше утром.

— Ты хочешь спать?

Он качнул головой.

— Тогда чем утро лучше, чем сейчас?

Кощей вздохнул, и Василиса потянула его на себя, уложила обратно, снова спрятала нос между его ребер.

— Начинай, — предложил он, и она уловила в его голосе нотки хорошо скрываемой обиды.

Василиса кивнула. Ей не хотелось обижать его отказом, но ей нужно было сказать все это сейчас, прежде, чем она передумает, сказать, чтобы утром у нее уже не было возможности промолчать. Она набрала полную грудь воздуха, и ей показалось, что она сейчас взорвется. Это было невероятно сложно произнести.

— Только ты не перебивай, — попросила она.

Кощей молча кивнул: просили же не перебивать. Его пальцы снова легли ей на голову, начали монотонно перебирать пряди, успокаивая.

— Я была очень плохой женой Ивану, — начала Василиса.

Пальцы дрогнули, но не остановились, это вселило надежду на то, что она будет понята правильно, и дало силы продолжить.

— И я была уверена, что в нашем с тобой браке все иначе, что я люблю тебя и значит по определению забочусь о тебе, что ты счастлив. Однако вчера ночью на поляне я… я видела кое-что.

Пальцы замерли, Василиса заставила себя продолжить говорить.

— У меня открылось что-то вроде истинного зрения. Только не так, как его описывают… Я видела все и сразу словно… словно с мира сняли покров, обнажив его, словно… Я не знаю, как это точнее объяснить… Но я видела тебя. Ты… устал.

Кощей убрал руку. Василиса приподнялась на локте, чтобы заглянуть ему в лицо, и наткнулась на холодный, колючий взгляд, на дне которого, она могла поклясться, все еще был отголосок того страха, что она узрела в лесу.

— Что еще ты видела? — спросил Кощей.

— Много чего, — честно ответила Василиса и продолжила, не давая ему вставить хоть слово. — Но сейчас это все неважно и ничего не меняет. Ты мне не рассказывал, значит, у тебя были причины, значит, так было нужно.

В слабом отсвете пущенных ею светлячков лицо Кощея казалось вырезанным из камня, и Василисе на мгновение стало не по себе. В конце концов, он все-таки был тем, кем был и… Она не позволила себе додумать эту мысль до конца, села, обхватила его лицо руками, прижалась лбом ко лбу и быстро зашептала в губы:

— Я люблю тебя. Знаю, ты не любишь, когда я говорю это, считая, что не можешь ответить мне тем же, но я люблю тебя. Мне все равно, как ты получил свое бессмертие, зато мне не нужно бояться за тебя, я счастливая женщина…

— Хватит, — жестко оборвал ее Кощей, отстраняя.– Хватит, я же просил…

— Нет, не хватит! — воскликнула Василиса. — И ты обещал не перебивать. И да, я верю, что ты любишь меня. Ты заботишься обо мне, даешь мне полную свободу, уважаешь меня, бережешь меня, терпишь меня… Что тогда любовь, если не это, Кош? Страсть?

— Скажи это Насте с Соколом, — буркнул Кощей, пытаясь перевести тему, но Василиса аж подпрыгнула.

— Чушь! У Насти были проблемы с вынашиванием все четыре беременности, и потом еще восстанавливалась долго, и Сокол не прикасался к ней почти по году!

— Так, давай не будем тащить их в нашу постель.

— Ты первый начал! — возмутилась Василиса. — Любить — это глагол, Кош. Это не про чувства. Это про поступки. Я раньше думала, ты считаешь, что не можешь любить, потому что темный, а теперь поняла. Это из-за души, да? Так мне все равно. Поверь мне, сотни, тысячи людей носят душу в себе и не умеют любить. Дело не в ней. Я раньше не понимала до конца, но ночью поняла. Любовь — это… решение. День за днем, с одним и тем же человеком, с его недостатками, с его ошибками, осознавая, что так будет до конца… Что я не знаю, что я несовершенна?! И не смотри ты на меня так! Но сейчас и это не важно, потому что…

Василиса вдруг растеряла весь свой пыл, сдулась, села прямо и сказала спокойно:

— Ты так устал, и я едва не потеряла тебя. Я не хочу так. Я не могу позволить тебе тащить это все на себе и дальше. Тебе нужно вернуться в Навь, и я пойду туда с тобой.

Она хотела посмотреть, как изменится его лицо, взгляд, но Кощей резко дернул ее, опрокинул себе на грудь, прижал рукой спину, не давая встать. Он тяжело дышал, словно ему было больно, сердце у него частило. Василиса положила руку ему на грудь, провела пальцами по старому шраму, полученному в неизвестной ей битве. Ей вдруг вспомнилось, как она сделала это в первый раз, как почему-то удивилась, когда поняла, что его сердце бьется, и как обиделся на ее восклицание Кощей, заявив, что он вообще-то человек, а не нежить какая-то…

— Не надо так, — попросил тот Кощей, что был реальным. — Больше так не говори, а то я могу, чего доброго, и поверить.

— Я серьезно, — ответила Василиса. — Я очень серьезно. И если ты скажешь, чтобы я сейчас пошла и собрала вещи, я пойду и сделаю это. Только буду тебе благодарна, если дашь попрощаться со всеми.

— И именно поэтому ты дрожишь, — вздохнул Кощей. Он дотянулся до одеяла и накрыл их обоих. — Мы оба знаем, что это не то, чего ты хочешь. И такие решения не принимают за полчаса. Я не хочу, чтобы ты снова страдала.

— Я думала об этом не полчаса, — Василиса пошевелилась, устраиваясь поудобнее. — Воздействие цветка чем-то похоже на воздействие моего эликсира, помнишь, того, что лишает чувств. Я мыслила кристально ясно. И я приняла это решение там. И обдумала его позже. И не нужно решать за меня, что мне нужно, а что нет. Ты пятнадцать лет заботился обо мне, не щадя себя.

— Это было не так долго и не так сложно, — возразил Кощей.

— Не ври мне, ты обещал! — с мольбой попросила Василиса. — Дай же и мне позаботиться о тебе. Я больше не хочу думать только о себе. Да, Навь — это вовсе не то место, о котором я мечтаю. Но я твоя жена. Я знала, за кого выхожу. И я выбираю последовать за тобой. И потом, ты мне как-то сказал, что отпускал бы меня…

Она с надеждой подняла глаза, и Кощей хрипло рассмеялся.

— Ну вот, — горько улыбнулся он, — не успели отбыть, а ты уже строишь планы побега. Ты не сможешь.

Василиса ударила кулаком ему по груди, и он ойкнул.

— Не смей! — вскрикнула она. — Не смей решать, чего я могу, а чего нет. Хватит. Просто скажи, когда…

— Точно не завтра, — перебил Кощей. — И даже не в этом месяце. Успокойся. Это все нужно обдумать, и я еще не сказал, что согласен. Так что хватит бояться, что я прямо сейчас заверну тебя в одеяло, закину на плечо и совершу променад через зазеркалье. Нет.

Василиса почувствовала, как отлегло от сердца. Где-то глубоко внутри она действительно боялась, что Кощей именно так и сделает. А с другой стороны ей отчасти хотелось этого, чтобы у нее не было возможности передумать и пожалеть еще в этом мире.

— Ты что-то еще хотела мне сказать? — спросил он.

Василиса покачала головой.

— Нет, — ответила она. — Теперь твоя очередь.

— Пожалуй, я пока воздержусь, — вздохнул Кощей, его пальцы прошлись по ее предплечью, огладили плечо, задержались на шее и убрали назад выбившиеся волосы. — Для начала мне нужно переварить твое предложение, а это займет время. И раз уж мы оба не хотим спать, и ты уверяешь, что все еще любишь меня, а я не держал тебя в руках целый месяц…

Он резко развернулся, подминая ее под себя, и Василиса наткнулась на его ищущий взгляд, горящий просьбой. Кощей мог сколько угодно скрывать это от себя, но Василиса знала, что он хочет услышать. Более того, сейчас она могла сказать больше.

— Я люблю тебя, — повторила она. — Люблю. Ни смотря ни на что. Ты мой. И на той поляне… Ты боялся за меня, и боялся потерять меня, и твоя душа рвалась ко мне… Если это не любовь… Не знаю… Мне все равно… Мне этого достаточно.

Она приподнялась и поцеловала его в нос.

— Ты большой и страшный царь Нави, великий колдун, победитель богатырей, владелец меча-кладенца, ты — Кощей Бессмертный. А я просто девчонка, которая подглядывала за тобой в щель между бревен в подполе у Яги. Мне нравился твой конь, ведь я тогда понятия не имела, каким безумным он может быть во время скачки. И я понятия не имела, куда нас с тобой все это приведет. Но я рада… нет, я счастлива, что привело. Я счастлива, что я сейчас в твоем доме, и что это и мой дом, что я в твоей постели, с тобой, что я — твоя жена, что я — твоя. И я хочу, чтобы это так и оставалось, и чтобы ты тоже был счастлив. Поэтому я прошу тебя…

Кощей приложил палец к ее губам.

— Я сказал, пока довольно об этом, — он погладил ее по щеке и произнес шепотом, почти по слогам, — Ты невозможная. И не думай, что ты такая уж обыкновенная. Видела б ты себя там…

Василиса вздохнула.

— И это пугает меня, — призналась она. — То, что такая я понравилась тебе больше. А что, если тебе станет мало меня? Мало моей силы, моей красоты, всего… Лет через сто... Хорошо, через двести с твоей помощью, но я начну стареть. Мы оба это знаем, что тогда?

— Нет, нет… — Кощей погладил ее по голове. — Мне никогда не будет тебя мало. Дело не в силе и не во внешности. Дело в самой тебе. Ты как… как свеча. Я подумал об этом давно. Знаешь, так бывает, заблудишься зимой в пургу, и думаешь уже все, и тут видишь огонек вдали, и понимаешь — там изба, там тепло, там — спасение. Ты — этот огонек. Ты — мое спасение. Ты можешь совсем лишиться сил, это ничего не изменит. Не думай так, пожалуйста. И не думай, что я так легко сдамся и отпущу тебя. Я обязательно что-нибудь придумаю. Я не могу тебя потерять. Если ты погаснешь, я заблужусь окончательно…

Василиса шмыгнула носом и только тут поняла, что у нее по щекам текут слезы.

— Ну вот, — прошептала она, — подушку тебе намочила…

Кощей вырвал ни в чем не повинную подушку из-под ее головы и отбросил в сторону. И наконец поцеловал.

На этот поцелуй она ответила уже в полной мере.

***

Порог конторы на следующее утро Василиса переступила будучи абсолютно счастливой. Она бы с удовольствием осталась дома и не выпускала из него Кощея еще минимум неделю, но уже в шесть тридцать утра он подскочил по будильнику (будто бы они не легли наконец спать буквально за полчаса до этого) и отправился кормить собак и собираться на работу. Он настаивал на том, чтобы она осталась дома и отдохнула, но у Василисы внутри все бурлило и клокотало, и она решила вернуться на работу. Ждать в тишине пустых комнат было бы невыносимо.

С утра ее решение уйти с ним в Навь все так же пугало ее, но она все так же была уверена, что оно — единственно верное.

За этими размышлениями на входе в Контору ее и поймал Баюн.

— Кощеева! — рявкнул он вместо приветствия да так, что Василиса подпрыгнула. — Рад, что ты в порядке и решила не отсиживаться за спиной мужа. У нас пополнение, как раз по твоей части, идем.

Пытаясь сообразить, о чем может быть речь, Василиса послушно проследовала за котом в его кабинет. Там обнаружился Сокол — он сидел за столом Баюна и выглядел неважно и помято, будто тоже всю ночь не спал, но по каким-то менее приятным причинам. В ладони он сжимал стакан с водой, да так, словно тот был спасательным кругом в бушующем в шторме океане. А еще там был… Василиса замерла на пороге. Свет падал из окна, освещая спину юноши, затянутую в льняную рубаху, и его пшеничные волосы чуть ниже плеч. Сердце пропустило удар. Она протянула руку, готовая позвать, но…

— Знакомься, Василиса, Елисей, — представил его Баюн.

Юноша обернулся, и наваждение спало. Разумеется, это не мог быть ее сын. Ее сыну сейчас было около сорока лет, это был суровый взрослый мужчина, в котором она порой с трудом угадывала знакомые черты. И тем не менее в какой-то момент она поверила. Наверное, что-то отразилось в ее лице, потому что Баюн внимательно посмотрел на нее и хмыкнул, но, хвала богам, не стал задавать вопросов.

Кощей был прав, ей стоило остаться дома. Когда она уже научится его слушаться?

— Елисей, это Василиса Петровна, наш специалист по адаптации, она может ответить тебе на вопросы по этому миру, если таковые возникнут. Сокол, твой вердикт.

Сокол тяжело вздохнул, и Василиса, еще раз внимательно приглядевшись к нему, поняла, что у него похмелье. Это открытие вызвало новое потрясение, по заверениям Насти он отлично знал свою меру и серьезно к ней относился. Насте Василиса верила. Значит, решила она, все из-за вчерашнего. И ощутила новый приступ вины, и пообещала себе, что обязательно извиниться еще раз, и еще… Будет просить о прощении до тех пор, пока ее совесть хоть чуть-чуть не угомонится. В конце концов Василиса прекрасно понимала, что невозможно было исправить извинениями то, что она натворила, и все это было в большей степени нужно ей самой, чтобы заглушить вину. О том, как она посмотрит в глаза Насте, она старалась не думать. Но благодаря Соколу они все остались живы. Не приди он на помощь, Марья бы не выронила цветок, и Василиса бы сейчас здесь не стояла. Никто бы не стоял.

— В общем так, — наконец сказал Сокол, и все замерли, готовясь услышать вердикт.

Но вместо этого глава отдела магической безопасности осушил стакан и повел над ним рукой, наполняя заново. Воды в стоящем рядом графине при этом убавилось, как судя по всему, и уважения со стороны молодца Елисея, который смотрел на Финиста со смесью недоверия и ужаса, пока еще не успевшего перерасти в омерзение, но уже близко к тому подошедшего.

— В общем так, — повторил Сокол, — для нашего отдела он не годится. Прости, парень, я не сомневаюсь, что ты отлично сражаешься на мечах, но мы тут это редко делаем, и нам чаще пригождается владение магией, а ты, уж не в обиду сказано, человек.

— Не в обиду! — задохнулся паренек. — Да это… это… ди-скри-ми-на-ция! — вот что это такое! На Буяне меня предупреждали! Да, я человек! И я горжусь этим! И я много умею! И…

— И это ничего не решает, — кивнул Сокол. Он явно думал о чем-то своем, иначе давно бы уже поставил мальца на место. — Моя жена тоже человек, но при этом она один из лучших бойцов, с которыми мне приходилось работать, и это подтвердит любой из моего отряда, можешь поинтересоваться, если кого-нибудь встретишь. А все потому, что в нужный момент она сделает то, что я прикажу. Я несу ответственность за тех, кто идет за мной, и должен быть уверен в них. Приходи через пару лет, если еще будет желание, там поговорим.

— Ваша жена… Женщина? — неверяще прошептал Елисей.

— И кто тут говорил про дискриминацию? — поморщился Сокол. — В общем, я свое слово сказал, а теперь мне надо идти, работы много.

Он снова осушил стакан, тяжело поднялся и двинулся к выходу.

— Финист! — окликнул его Баюн. — Стакан верни, он казенный. И зайди ко мне сегодня вечером, как окончательно отпустит. Понял?

— Понял, — мрачно отозвался Сокол, впечатал стакан в стол и наконец покинул помещение.

Баюн тяжело вздохнул, глядя ему вслед. Василисе происходящее нравилось все меньше и меньше.

— Елисей, подожди в приемной, — продолжил раздавать указания Баюн.

Юноша вспыхнул праведным негодованием, но под взглядом кота быстро скис и ретировался. Когда за ним закрылась дверь, Баюн перевел взгляд на Василису.

— Не лезь к Соколу, все с ним будет в порядке, ты тут ни при чем. Это раз. Мальчишку взять в оборот и куда-нибудь приставить так, чтобы он преисполнился ощущением собственной значимости, но при этом никому не смог навредить. Это два. И три. Ты сама-то как? И что с цветком?

— «Кровь давно ушла в землю, и там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья»*, — не без намека процитировала Василиса хорошо знакомые Баюну строки. — Со мной все хорошо. И цветка больше нет.

— Хорошо! — фыркнул Баюн. — Скажи еще, что не держишь зла на этого идиота, которого ты по недоразумению до сих пор называешь своим мужем.

— Не держу, — ответила Василиса, — и называю его своим мужем с гордостью. Мы все совершаем ошибки, и я готова разделить с ним ответственность за эту. Я не оправдываю его, но не думай, что я стану на него нападать. Здесь ты моей поддержки не найдешь.

— Ты безумна, — пробурчал Баюн. — Никогда тебя не понимал. Вы светлые все такие — любовь, принятие, прощение… Но ты, это совершенно другая история. Ты его меняешь. Я знаю его не один век, а ты с ним всего пятнадцать лет, и за эти пятнадцать лет он изменился сильнее, чем за предыдущие триста. Если бы сам не видел, никогда бы не поверил. Но Василиса, невозможно сделать из темного светлого. Тем более из него. Помни об этом.

Василиса закатила глаза к потолку и приняла решение впредь всегда — всегда! — слушаться Кощея. Сказал «сиди дома!», значит надо сидеть дома.

— Не желаю это обсуждать, — ответила она. — Наш брак касается только нас двоих. Хочешь отчитать Кощея, скажи ему все это в глаза. Хочешь отчитать меня — говори прямо. А если нет, то закроем эту тему, и лучше объясни, кто этот мальчишка.

— Отчитывать тебя бесполезно, — скривился Баюн. Он налил в стакан воды из графина, отошел к окну и стал аккуратно поливать мирт, тот благодарно затрепетал листьями. — Если в таком возрасте ты не понимаешь, что творишь, то воспитывать тебя поздно. Мальчишка же… Елисей. Седьмой сын одного из многочисленных отпрысков царя Елисея, того самого, чья жена дожидалась его в хрустальном гробу под охраной семи богатырей… Много гонора и амбиций, толку — ноль. Учитывая место в списке престолонаследия, решил попробовать себя в этом мире. Пришел на Буян, оттуда его аккуратно скинули нам, да наказали быть с ним поласковее, все-таки особа царских кровей. Подозреваю, что семейка что-то Лебеди профинансировала, обычно она не так радушна. Он, конечно, сразу запросился к Соколу, только вот Соколу он и даром не нужен, а мальчишка, вишь, обиделся. Судя по всему, пока что не готов к тому, что тут не как дома, холить и лелеять себя придется самостоятельно… Если нам очень повезет, то сбежит к своим нянькам через неделю. Только вот что-то мне подсказывает, что мы обзавелись очередной головной болью. Мальчишка, знаешь ли, идейный. Понятия не имею, что с ним делать.

Василиса пожала плечами.

— Варвара жалуется, что ей не хватает рук в Архиве, а Демьян с Агатой только добавляют суеты, но мало помогают. Хочет подвигов, вот пусть и вершит их там. Каталоги ей нормально перепишет, их не обновляли уже лет тридцать.

— Отличная идея, Кощеева, — усмехнулся Баюн. — Я тут распинаюсь, что ты вся такая светлая, а оказывается, за пятнадцать лет твой муженек тоже успел тебя кое-чему научить. Ладно, ладно, не смотри на меня так, не боюсь. Все, иди уже. И общежитие парню покажи, пусть привыкает к месту, где придется жить.

Василиса послушно встала и пошла на выход. И уже в дверях остановилась, обернулась и ответила с улыбкой:

— Это я не у мужа, это я у тебя научилась.

____________________________________________________

* - М. Булгаков «Мастер и Маргарита». Полностью цитата звучит так: «Не бойтесь, королева, кровь давно ушла в землю...» Василиса намекает Баюну на свой статус.