Глава 9.

Повинуясь жесту, один за другим с лязгом открылись замки и засовы, и массивные дубовые двери в четыре человеческих роста распахнулись перед своим повелителем, пропуская его в сердце замка, спрятанное глубоко под землей — в его сокровищницу, в его хранилище. Кощей взмахнул рукой, и ближайшие факелы вспыхнули, озарив с десяток квадратных метров из сотен и сотен. Он огляделся, глубоко вдохнул сырой, холодный воздух, убеждаясь, что за время его отсутствия хранилище не знало иных гостей, и пошел вперед. Факелы, расставленные по всей зале, загорались при его приближении и гасли за его спиной.

Здесь не было ни серебра, ни золота, ни драгоценных камней. Такого добра у него тоже хватало, но охранялось куда хуже, и заглядывал в те комнаты Кощей раз в полсотню лет убедиться, что слуги исправно стряхивают пыль с сундуков. Здесь же на гранитных постаментах, расположенных на одинаковом расстоянии друг от друга, хранились под колпаками из горного хрусталя артефакты. Его коллекция. То, что заставляло сердце биться чаще. Кощей проходил мимо предметов и каждый одаривал своим вниманием, окидывал взглядом, гордым и алчным.

Нигде он не чувствовал себя так хорошо, как здесь.

Разве что рядом с Василисой.

Артефакты дарили ему уверенность в собственной мощи. Были доказательством его силы. Тем, что делало его абсолютно непобедимым. Здесь — в хранилище — он чувствовал себя величайшим колдуном. Но здесь всегда было холодно, и дыра в груди, образовавшаяся после того, как Чернобог, смеясь, вырвал из него душу, тянула в себя этот холод, становясь от этого все больше и больше.

А рядом с Василисой Кощей снова чувствовал себя человеком. Она дарила тепло. Согревала. Каждый раз, когда она обнимала его, когда он просто прикасался к ней, ему казалось, что все эта тысяча лет была страшным сном и что голубая искра, заточенная в перстне на его мизинце, снова вернулась на свое место. Когда они только начали встречаться, эффект сохранялся, пока длилось прикосновение. Спустя пятнадцать лет их брака ему становилось легче, стоило ей позвонить или переступить порог их дома. Ему становилось теплее, стоило подумать о ней.

Но была у этой силы и обратная сторона. Много лет назад, когда Василиса взяла его за руку в лесу, и он впервые ощутил это мягкий нежный поток, впервые за много сотен лет позволивший ощутить себя живым, ему захотелось заполучить ее в свою коллекцию. Присвоить, спрятать, поместить под хрустальный колпак и пить ее тепло столько, сколько понадобится, чтобы окончательно согреться. Но стоило Василисе почувствовать, что он на нее давит, ощутить, что ее пытаются лишить свободы, или просто испугаться чего-то, она закрывалась от него, и источник огня иссякал.

Кощей не понимал природы этой магии. Он перечитал все, что смог найти, но нигде не была описана подобная сила. Более того, за годы он убедился, что Василиса сама не догадывалась, чем была наделена. И если они сильно ругались, она переставала отдавать ему тепло, и это было почти невыносимо. В начале их брака такое случалось часто. Сейчас очень редко и ненадолго.

Нет, Василиса была словно птица, что пела только на воле. В клетке она умолкала. Ему повезло, он быстро понял, что свое тепло она готова дарить ему сама и более чем щедро, но только при условии, что делает это по собственному желанию и будучи свободной.

Кощей огляделся и свернул влево. Прошел мимо молодильных яблок, небольшого клубка из золотой шерсти, стареньких поношенных сапог…

Сейчас мысль о том, чтобы сделать из жены экспонат вызывала в нем отвращение. Как это могло прийти ему в голову? Все равно что спрятать солнце под землей. Заточить огонь на дне океана. Это было бы хуже, чем просто убить ее. Ее нельзя было держать под стеклом. Она была самой жизнью и должна была оставаться такой. Однажды он уже сделал это с ней. А потом, следом за ним, точно так же поступил Иван.

Иногда вопреки собственному желанию Кощей думал о том, что все могло сложиться иначе. Как быстро он сломал бы ее, если бы все-таки взял в жены тогда, когда похитил у Яги? А если бы стал действовать по-другому, ухаживал бы за ней и попросил ее руки, когда она была бы готова к этому? А что было бы, если бы Иван догадался выпустить жену из терема? Василиса бы захотела отблагодарить, она бы и отблагодарила. И он до сих пор был бы жив, Кощей был уверен, Василиса бы не поскупилась и продлила его жизнь. Родила бы ему еще детей. Они были бы счастливой любящей семьей, и Кощей бы никогда не познал ее объятий. Но на его счастье Иван ни о чем таком не догадался, и Василиса досталась не ему.

Свобода… Все, что было нужно Василисе — это свобода. И тот, кто сможет эту ее свободу для нее отстоять. Тот, кто позаботится о ней. Чем лучше он заботился о Василисе, тем щедрее по отношению к нему она становилась. И порой Кощея пугала мысль о том, что он совершенно разучился без нее жить, и возможность потерять ее вселяла в него ужас. Теперь, после того, что произошло, этот ужас лишь стал сильнее. Но даже без Марьи Василисе все равно грозила скорая смерть. Кощей мог сколько угодно ненавидеть Моревну, но она была права: весь отпущенный Василисе срок был жалкой насмешкой над его бессмертием.

Кощей прошел мимо пустого постамента. Здесь должен был находиться флакон с огоньком из Смородины. Сможет ли он шагнуть в нее, когда придет срок? Или струсит, смалодушничает и так и останется жить вечной тенью самого себя? Или случится худшее, и его сорвет, и сила хлынет из него, сметая все на своем пути…

Нет, нельзя сейчас думать об этом. У него еще есть время, чтобы найти решение. Не так много, но есть. Но если они с Василисой оставят тот мир и будут жить в Нави, времени станет куда больше. Однако имеет ли он право привести ее сюда, даже если это ее собственное желание?

Кощей сделал еще шаг и резко остановился. Повернулся к постаменту, на котором стояла древняя, почерневшая от времени кособокая деревянная шкатулка с грубым неверно вырезанным рисунком на крышке, словно резал ребенок, пробуя себя в этом деле впервые.

Было еще несколько вопросов, на которые у Кощея не было ответов. Когда благополучие Василисы стало для него важнее его собственного? Как получилось, что он и правда готов был ее отпустить, только чтобы не делать ей больно? В какой момент ему захотелось полюбить ее, потому что она была достойна не только его заботы, но и самой любви? И почему ему было так больно от осознания того, что он, бездушный, никогда не сможет этого сделать?

Кощей подошел к постаменту, аккуратно снял колпак и отложил его в сторону. Провел пальцами по изрезанной крышке. Нахмурился. Ему все казалось, что он о чем-то забыл. Это ощущение не покидало его с тех пор, как он шагнул в зеркало, и изрядно мучило. Он перебирал предпринятые меры безопасности словно бусины на четках и никак не мог понять, о чем же мог не подумать. А может быть, это вовсе не было связано с Василисой? Но вот сейчас, при взгляде на шкатулку, на задворках сознания шевельнулось что-то…

И вдруг он понял. Кольцо! Он не проверил Василисино кольцо!

Ужас холодом скользнул вдоль позвоночника и обосновался в животе. Нужно было немедленно вернуться домой! Кощей развернулся, намереваясь как можно скорее подняться в замок и добраться до зеркала, но в этот момент Навь содрогнулась от невиданной силы призыва. И Кощей узнал голос, что позвал его подданных прийти и преклонить колени.

***

В чувства Василису привели собаки. Хугин так яро вылизывал ей лицо, а Мунин с таким отчаянием бодался головой в грудь и толкался лапами в плечи, что они просто не оставили ей выбора.

— Все, все, — прошептала Василиса, только чтобы успокоить их, обняла, и ощущение лоснящихся шкур и перекатывающихся под ними мышц дало ей опору.

Нужно было сделать что-то простое. Что-то такое, что не требовало бы от нее особых усилий и раздумий. Василиса огляделась, увидела рассыпавшиеся продукты и стала складывать их обратно в пакет. По одному яблоку. По одному апельсину. Подняла шоколадку, покрутила в руке. Наверное, стоило проглотить кусочек, возможно, это помогло бы, но от одной мысли об этом начинало тошнить, и ее она тоже отправила в пакет. В конце концов на траве осталась только открытка. Василисе было мерзко к ней прикасаться и уж точно не хотелось заносить эту гадость в дом. Но она должна была показать ее Кощею. Кто бы ни прислал открытку и чего бы он не хотел ею добиться, он явно был не расположен к ее мужу, и она не могла не сообщить ему об этом.

И потом…

То, что там было написано, не обязательно должно было быть правдой. Она задаст Кощею прямой вопрос. Он ответит ей, все объяснит, и наверняка все окажется не так страшно. Наверняка это какая-то ошибка, или ложь. А если и нет…

Пока что она не будет думать об этом.

— Хугин, взять, — приказала она, указав на открытку, и Хугин, фыркая и всем своим видом изображая неудовольствие, поднял картонный прямоугольник, аккуратно прикусив за краешек.

Дом встретил тишиной. Василиса занесла пакет на кухню, а потом они с Хугином вдвоем поднялись в кабинет Кощея.

— Положи на стол, — сказала она и дважды хлопнула рукой по столешнице.

Доберман послушно исполнил команду. Василиса краем ногтя поправила обслюнявленную открытку так, чтобы ее край лежал вровень с краем стола: Кощей любил порядок. Подошла к зеркалу, сняла покрывало, дотронулась пальцами до твердой стеклянной глади.

Попробовать шагнуть?

Кощей пытался учить ее ходить зеркальными путями, но она путалась в тропах и ни разу не смогла осилить путь даже до середины. Пройти до другого мира? Не было смысла врать себе. Она собьется с дороги, и даже муж никогда не найдет ее в зазеркалье.

Сзади раздался резкий звон, и от неожиданности Василиса вздрогнула, обернулась. Звон повторился, и она узнала этот звук. Это был рабочий сотовый Кощея. Обычно он отключал его, когда уходил в Навь, но в этот раз, должно быть, забыл. Кто-то прислал ему сообщения.

Василисе вдруг захотелось на них взглянуть. Хоть что-то, связанное с мужем. Близкое, понятное, родное. Она вернулась к столу, открыла верхний ящик и достала телефон. Разблокировала экран и прочитала появившийся текст.

«Парк на Пушкина. Беседка. Через тридцать минут.»

«Срочно».

Парк на Пушкина? Тот, что рядом с Конторой?

Это было не очень похоже на рабочую переписку. Василиса разблокировала сотовый, благо, знала пароль, зашла в чат. Номер телефона определился, но не был подписан. За исключением этих двух сообщений там больше ничего не было, но и предложения определиться спам это или нет тоже не поступило, а значит, они были не первые.

Что все это значит?

Сколько еще у Кощея секретов от нее?

— Оп-ля! — радостно засмеялась Марья.

Василиса подняла голову. Моревна сидела в кресле Кощея, перебросив ноги через подлокотник и слегка раскачиваясь. И выглядела донельзя довольной.

— Вот и попался! — с восторгом продолжила она. — Как мы будем его наказывать?

— Наказывать? — переспросила Василиса.

— Ну да, он же явно тебе изменяет! По сравнению с этим вот это, — и она кивком указала на открытку, — вообще цветочки. Да и честно говоря, не совсем понимаю, что именно произвело на тебя такое впечатление. Всему есть своя цена. Неужели ты правда никогда не задумывалась, чем он заплатил за свои силы и бессмертие?

Но Василиса ее уже не слышала.

Изменяет…

Сердце сжало. Кощей не мог ей изменять. Все, что угодно, даже то, что в открытке, только не это… На мгновение картинка все-таки возникла перед глазами: его руки на чужих плечах, чужой талии, чужой груди… Его слова, его улыбка, все то, что принадлежало только ей — кому-то другому? Другой женщине?!

Нет!

Василиса бросила сотовый обратно, словно он был змеей, и захлопнула ящик. И почувствовала, как то, что приживалось все эти дни в груди, наконец дало росток. Ревность. Сумасшедшая, неконтролируемая ревность захлестнула ее.

Она должна была убедиться, что это неправда.

На улице до сих пор было светло, и она не могла воспользоваться своими силами. Воспользоваться силами Марьи и обернуться сойкой? Но если там в беседке она найдет подтверждения своим самым черным страхам, что тогда? Что она сделает с этой женщиной, которая посмела посягнуть на то, что принадлежало ей и только ей? Почему все они — и Марья, и Баюн — так уверены, что этот брак — фикция? И даже Кощей, который все еще утверждает, что не может любить ее? Может быть, у него есть на это более веские причины, чем ей казалось все это время…

Нет, она не будет скрываться под птичьей личиной, выглядывая возможную соперницу. У нее нет и не может быть соперниц. Она жена Кощея по праву, единственная жена. И он принадлежит ей. И так будет всегда.

— О, а вот это мне нравится! — снова рассмеялась Марья. — С тобой куда веселее, чем с Моревной!

Василиса перевела на нее взгляд. Заставила себя ощутить ее в себе — это чуждое, темное марево, что растворилось в ее крови. Теперь эта сила принадлежала ей. И она могла воспользоваться ею так, как ей сейчас это было нужно, а не так, как это полагалось делать светлым.

— Замолчи и подчиняйся, — приказала Василиса.

Образ Моревны дрогнул и растаял. Хугин у ее ног заскулил и попятился к стене, но Василиса резко обернулась, взглянула в карие глаза собаки, перехватывая контроль над ее сознанием.

— К ноге, — шепнула она, и Хугин послушно и твердо направился к ней, встал рядом.

Она вышла из кабинета, спустилась по лестнице, заарканила Мунина и пошла на улицу. Воздух был терпкий, свежий, какой бывает в самом начале осени. Он привнес ясность в мысли. Сопровождаемая доберманами, Василиса вышла за калитку. По дороге между заборами ехала машина.

— Перехватить, — отдала команду она.

Собаки выбежали на дорогу и сели так, чтобы водитель не смог их объехать. Машина остановилась, из нее выскочил мужчина и стал кричать. Василиса нахмурилась. И без того натянутые нервы не выдерживали. До этого она думала договориться. Но теперь ей хотелось только, чтобы этот человек замолчал и просто сделал то, что ей было нужно. Она сделала шаг вперед. Мужчина замер, оборвав себя на полуслове. Взгляд остекленел. Удерживать его сознание было сложнее, чем держать под контролем собак, но Василиса не заметила этого. Всего лишь еще несколько нитей, зажатых в кулаке: сейчас она могла бы удержать их сотню.

— Довезешь нас до парка на Пушкина, — приказала Василиса, — и я отпущу тебя.

В сознании не привыкшего повиноваться человека нарастали паника и сопротивление. В отличие от него собаки любили Василису и не видели ничего странного в том, чтобы подчиниться ей.

— Не выполнишь, и я сотру тебя, — спокойно закончила она.

Страх сделал свое дело, человек послушно вернулся в машину, Василиса вместе с собаками села назад. Весь путь ее не покидало страшное напряжение. Ей казалось, еще немного, и ее тело раздуется как шар и лопнет. Зерно в груди прорастало тьмой, оплетало сердце и душу длинными побегами, а у Василисы не было ни сил, ни желания ни бороться с ними, ни бояться их. Это было уже неважно.

Человек остановил машину у парка. Парка, в котором они с Кощеем провели столько времени вместе. Проехать еще немного, и будет Контора.

— Повернись, — приказала Василиса, и мужчина поспешно вывернулся, чтобы она увидела его лицо.

— Ты забудешь про меня, — сказала она. — Ничего и никого не было. Ты просто свернул не туда. Уезжай отсюда.

Прежде чем выйти из машины, Василиса бросила взгляд в зеркальце заднего вида. Радужка и белок слились воедино, налившись чернотой. Вот теперь никто не смог бы сказать, что она не жена своему мужу.

Доберманы послушно шли следом, пока Василиса окольными путями добиралась до места. Беседка была давно заброшена, полуразрушена, ее окружали почти непроходимые заросли. Но Кощей как-то показал ее ей во время прогулки. Кому еще он ее показал? Как он посмел?

Она шла и чувствовала легкий флер чужой магии. Кто-то пытался прикрыть путь, отвести глаза, не дать случайным прохожим забрести сюда. Василиса сметала сплетенную сеть как паутину. Кусты послушно раздвигали перед ней ветви. Псы неслышно ступали следом. Василиса прошла еще немного и увидела ее. Со спины женщина показалась ей знакомой. Длинная коса с проседью, уложенная короной вокруг головы… Ветка хрустнула под ногой Василисы, и женщина обернулась.

Это была Варвара.

Это мог быть кто угодно. Любая. Молодая или зрелая. Красивая или не очень. Глупая, умная, стройная, полная, хохотушка или чопорная девица… Но это была Варвара.

Варвара, которая относилась к ней как к дочери. Варвара, которая поила ее своими сборами и вела с ней долгие задушевные беседы. Варвара, которая так радовалась, когда к ней вернулась память. Варвара, которая всегда очень уважала Кощея.

Только ли уважала?

Марья в голове попыталась что-то сказать, но Василиса подавила ее, не задумываясь. Тьма внутри выпустила бутоны, и они распустились кровавыми цветами.

— Василиса? — удивилась Варвара.

На ее лице отразилось недоумение, но Василиса хотела, чтобы на нем был страх. Ужас. Паника. Она сделала еще несколько шагов вперед.

— Как ты посмела? — прошептала Василиса и сжала кулак.

Доберманы обогнули ее и направились к Варваре, пригибаясь к земле и скалясь. Варвара попятилась, и Василиса наконец узрела то, чего так желала.

— Почему вам всем кажется, что вы имеете на него право? — с тоской спросила она. — Почему вы все пытаетесь забрать его у меня? Я и так делю его с его троном! Так почему?

— Василиса, ты все не так поняла! — воскликнула Варвара.

Доберманы остановились в метре от нее, и их утробное рычание резало вечернюю тишину. Василиса могла отдать приказ, и они разорвали бы ее на мелкие кусочки. Варвара была слишком напугана, чтобы воспользоваться силой, да Василиса и не дала бы ей. «Убей, — шептала тьма внутри. — Отомсти». Но Василиса знала способ лучше.

— Я докажу, — прошептала она, — я докажу, что я его жена и что я одна имею на него право. Может быть, тогда вы все отстанете от нас.

Она закрыла глаза и нащупала это в себе. Магия — это намерение, помноженное на чувство, пропущенное через силу. Теперь у нее было вдоволь и того, и другого, и третьего. Вчера Кощей сказал, что только она — Василиса — его жена. Во всех мирах. А Варвара была дочерью морского царя, а он был подданным Кощея. Значит…

— На колени перед своей царицей, — приказала она, поднимая подбородок.

Варвара дернулась, но устояла.

— Василиса! — взмолилась она, но эта мольба лишь сильнее разозлила ее.

— Я сказала, на колени! — гаркнула Василиса.

И Варвара упала на колени, словно кто-то толкнул ее вперед и подставил подножку.

Василиса улыбнулась. Тьма в груди довольно затрепетала лепестками своих цветов и потребовала пить. Потребовала крови. Сопротивляться ей было так сложно.

— Умоляй, — предложила Василиса.

И в этот момент откуда-то из-за кустов выпрыгнул Баюн. Доберманы повернулись к нему и зарычали еще ниже, но он не обратил на них никакого внимания. Шерсть его стояла дыбом, глаза сверкали золотом, острые железные когти вспороли землю, когда он приземлился. Василиса никогда не видела его за пределами территории Конторы, и это на мгновение отвлекло ее, но только на мгновение.

— Ты что творишь?! — заорал Баюн.

Его слова ранили. Сейчас Василиса не была готова выслушивать обвинения в свой адрес. Баюн… Ей было жаль тратить на него слова. И она сделала то, что много раз в ее присутствии делал Кощей. Подчинила его взглядом.

Баюна распластало по земле.

— Василиса, — прохрипел он. — Прекрати… Это не ты…

— Да, — спокойно согласилась она. — Я больше не та девочка, который ты помыкал и которой не забывал раз за разом высказывать свое «фи» в отношении ее брака. Я царица Нави. И теперь ты будешь слушать меня.

— И ты считаешь такое поведение достойным царицы?

Ей стоило большого труда сдержаться и не спустить на него собак. Пусть бы умер от их зубов и когтей. Закономерная смерть для подзаборного кошака. И все же… Если сейчас она убьет его и Варвару, то как потом будет доказывать, что Кощей ее? Нет, сейчас рано.

— Это не тебе решать, — ответила Василиса. — Только Кощей вправе сказать, что достойно и что недостойно царицы Нави.

— Ты много на себя берешь, — сквозь зубы прорычал Баюн.

У Василисы мелькнула мысль, что он злит ее специально, но только вот зачем? Рядом всхлипнула Варвара, и Василиса отвлеклась.

— Не веришь? — вскинула бровь она. — Хочешь доказательств?

— Хочу, — ответил Баюн.

Василиса закрыла глаза.

Навь была пограничным царством со всеми мирами, и ее дети лезли в них из всех брешей. Они питались страхом, гневом, печалью и скорбью и были вечно голодны, а в царстве мертвых им поживиться было особо нечем, ведь там не было живых. И глупо было полагать, что их нет в этом мире.

И она позвала. И почувствовала, как приказ прийти и преклонить колени перед царицей эхом метнулся во все стороны. Оставалось только немного подождать, ведь ее поданным нужно было время, чтобы добраться до нее. Василиса перевела победный взгляд на Баюна и внезапно обнаружила, что он скалится в улыбке.

— Он тоже придет, — выдохнул он.

И Василиса поняла. Баюн провоцировал ее, чтобы ее услышал Кощей.

Повинуясь ее порыву, Мунин прыгнул вперед, целясь зубами в шею кота, но Василиса перехватила его и увела в сторону.

Нет. Кощей ценил Баюна. Нет, нет, нет… Поведение, недостойное царицы… Что он скажет, когда увидит…

Она взглянула на Варвару. Та все еще сидела на земле, устремив взгляд вниз. Бледная от ужаса, она то и дело всхлипывала. Наверное, прощалась с жизнью.

Василиса подошла ближе и присела рядом с ней на корточки.

— Смотри на меня, — позвала она. — И отвечай правду. Ты спала с ним?

Варвара с трудом подняла голову.

— Царица моя, — прошелестела она. — Я никогда не посягала на вашего мужа. Ни на деле, ни в мыслях. И он верен вам.

Василиса отпрянула.

Боги, что она творит.

Она хлопнула себя по бедру, подзывая собак. Нужно было отпустить и Варвару, и Баюна. Но она не могла позволить им пойти за ней или позвать на подмогу. Что же делать?

И тут она услышала это. Пространство наполнилось неясным гомоном, шепотом, кряхтеньем и скрежетом. Ее подданные. Они пришли, чтобы выразить ей свое почтение.

Но здесь в парке были люди.

Мысли метались туда-сюда. Василиса никак не могла сосредоточиться хотя бы на одной. Но ведь нужно было как-то исправить все то, что она натворила!

— Сеть, Василиса, — прохрипел Баюн.

Да. Нужно напустить жути, тогда люди испугаются и уйдут. Это была темная магия, и чтобы одномоментно накрыть такую территорию, требовалась огромная сила, но Василисе некогда было задумываться об этом. Она закрыла глаза, и ей показалось, что она воспарила над парком. Осталось только развести руки и накинуть на его территорию полотно, что она и сделала.

Звуки из кустов становились все явственнее.

И Василиса испугалась. Она больше не была готова встретить всех, кого позвала. Она стала отступать от беседки. А потом развернулась и, стараясь не смотреть по сторонам, пошла прочь. Доберманы пристроились сзади. Они чувствовали вонь Нави и боялись ее, жались к хозяйке.

Ноги сами вынесли Василису к озеру.

А потом они полезли. Щурясь от солнца — сейчас было не их время — сгибаясь в три погибели, все эти странные существа, похожие и непохожие на людей, обступили ее, образуя вокруг нее полукруг. Василиса медленно отступала к озеру. В ней больше не осталось той уверенности, что позволила ей позвать их. Она больше не могла ими повелевать и знала, что как только они поймут это, как только осознают — разорвут ее за то, что посмела заявить на них свои права. Земля закончилась, и Василиса ступила было в воду, но вовремя оглянулась и увидела, как из нее на нее смотрят бледные лица и белесые глаза.

Ее объял ужас. Круг сужался, псы скулили, но она их уже не слышала. Не зная, что делать, она всем своим существом потянулась вверх и каким-то чудом сумела взлететь на пару метров над озером, отвернулась от берега, чтобы не видеть…

Сзади раздался взмах крыльев, а потом тяжелый голос Кощея произнес:

— Довольно. Вы выразили свое почтение царице и можете идти.

Послышалось недовольное кряхтение. Но звуки вокруг стали стихать и вскоре совсем смолкли. Установилась тишина.

— Василиса, — позвал Кощей. — Повернись.

И она повернулась.

— Иногда мне становилось любопытно, что бы ты представляла собой будучи темной, — медленно произнес он. — Что ж, пожалуй, я бы с удовольствием прожил без этого знания. Могу я поинтересоваться, что случилось?

Василиса засмеялась. Огляделась. Они были недалеко от той лавочки, на которой сидели много лет назад, когда она попросила его сделать ей предложение. Сколько часов они провели в этом парке? Он уже давно принадлежал им. И была какая-то ирония в том, что сейчас они снова оказались здесь.

Что произошло? Когда все разладилось? Когда он начал врать ей?

— Василиса, — позвал Кощей. — Иди ко мне. Я помогу тебе. Давай поговорим.

— Я не хочу говорить, — ответила она.

При этом губы ее не размыкались, и ее голосом прошептала листва на деревьях вокруг пруда. Слова были сплошной ложью. Они больше не имели никакого смысла и ничего не стоили.

— А чего ты хочешь? — спросил Кощей.

Покоя. Ей хотелось покоя. И уверенности. И чтобы больше не было больно и страшно. Отмотать все назад. Сделать так, чтобы Марья не появлялась в их жизни. Чтобы все было по прежнему.

Что-то из этого она действительно собиралась сообщить Кощею, но не успела, потому что тьму в ней такой ответ не устроил. Тьме в ней хотелось мщения. Разрушения. Крови. Тьма в ней желала хаоса. И побеги, оплетшие Василису изнутри, внезапно натянулись, сжимая сердце и душу. Пытаясь подчинить ее окончательно.

«Убей, — предложила Марья. Она больше не смеялась и не кривлялась, она была предельно серьезна. — Убей его, он сделал тебе больно. Смети его вместе с этим парком. Уничтожь. Ты доказала, что ты царица. Теперь ты можешь взойти на престол, и Навь подчинится. Он больше не нужен тебе. Он дал тебе все, что мог, и теперь нужно идти дальше. Он — твои последние оковы. Освободись.»

Ведомая ее голосом Василиса послушно потянулась к силе, но тут же одернула себя. Сжала виски ладонями.

Нет-нет… Она вовсе не хотела уничтожать Кощея. Она просто хотела, чтобы не было больно.

«Это одно и то же, — прошептал голос внутри. — Он — источник твоей боли. Как только его не станет, наступит покой. Разве не об этом ты мечтаешь? Так давай же!»

Зов этот был страшен в своей силе. Как же хотелось поддаться. Ведь во многом он был прав…

«Нет, — возразила Василиса, мотая головой. — Я не буду… Я не хочу. Пусть идет с миром, мне не нужна его смерть».

«Ты должна отомстить за себя!»

Оставаясь в воздухе, Василиса сжалась, собралась в позу эмбриона, сражаясь с нарастающим гулом внутри. Это больше не был голос Марьи. Это была сотня голосов, на разные лады повторяющие одно и то же.

«Убей его! Убей! Присвой его силу, и ты воцаришься в Нави. Ты станешь единоличной правительницей! Давай же!»

С трудом Василиса открыла глаза и посмотрела на мужа. Кощей стоял на земле перед ней и даже не думал обороняться.

«Нет», — подумала она.

Он врал ей. И этим сделал ей больно. Но она все еще любила его. И все еще хотела, чтобы он был счастлив. Возможно, он тоже этого хотел, когда молчал. И были вещи, о которых она тоже ему врала. И поэтому она могла его простить.

Голоса в голове разошлись не на шутку. Они визжали, стонали, шептали… Кажется, Кощей что-то пытался сказать ей, но за всем этим жутким шумом она его не услышала.

Но это было уже неважно. Василиса уже знала, что должна сделать. Тьма в ней была сильнее ее, и то, когда она сведет ее с ума и заставит сделать то, что ей было нужно — было всего лишь вопросом времени. Светлый — это тот, кто готов пожертвовать собой ради других. Василиса не могла позволить тьме взять верх над ней. Не могла допустить, чтобы пострадал кто-то еще. Тем более Кощей. И она потянулась к силе, данной ей тьмой, зачерпнула из нее и разожгла внутри себя огонь, что должен был очистить ее. Во времена инквизиции ведьм жгли на кострах, потому что верили, что огонь свят и очистит душу от скверны, уничтожив зло и освободив ее. Что ж, Василиса готова была пойти на эту жертву.

— Нет! — воскликнул Кощей.

— Что ты делаешь? — закричала Марья.

Но было поздно.

Огонь разгорелся, жег, и она не сдержалась и закричала, и ее крику вторил крик Марьи. Василиса могла потушить костер внутри себя в любой момент, но знала, что ей нельзя этого делать.

А в следующее мгновение с неба на нее спикировал коршун, впился ей в плечи острыми когтями, надавил, увлекая за собой в озеро, и темные воды сомкнулись над ее головой.