Глава 19

Виктор

Бред. Из ниоткуда люди не появляются.

Я закрываю за собой дверь и несколько секунд стою в коридоре, не двигаясь. В голове всё ещё звучит её голос. Спокойный, усталый. Без малейшего намёка на ложь. «Я появилась будто бы из ниоткуда».

Ну, да, как же. Так не бывает.

В этом мире всё регистрируется. Каждый вдох, каждый шаг, каждая транзакция и, уж конечно, каждый новорождённый.

Система создавалась именно для того, чтобы исключить любые случайности.

А если случайность всё-таки появляется… Значит, это не случайность. Значит, это дыра в расчетах.

Я иду по коридору быстрым шагом. Двери, датчики, охрана — все открывается передо мной и отступает без вопросов. Запираюсь у себя в кабинете. Система оживает. Голографический интерфейс разворачивается мягким светом. Очень кстати, что у меня максимальный доступ ко всем архивам и базам данных. Нахожу профиль Теоны. Он хакнут несколько раз. Но для меня не проблема в пару действий откатить все к исходным данным, которые я уже и так неоднократно просматривал. Но, может быть, не туда смотрел?

Дата регистрации. Медицинские показатели. Нейронный профиль. История обновлений. Всё выглядит идеально. А меня будто поджаривает это несоответствие. Я увеличиваю временную шкалу. Регистрация активирована… тридцать лет назад. Медицинская карта сформирована автоматически. Чип установлен. Стандартная процедура.

Но кое-что всё-таки цепляет взгляд.

Я наклоняюсь ближе.

Так и есть. На записи о первичной регистрации отсутствует подпись врача. Вместо неё — системный идентификатор. Странно.

Любой новорождённый проходит через роддом. Всегда есть врач, акушер, медицинская смена.

Открываю журнал доступа. И здесь тоже пусто. Это уже начинает раздражать.

— Показать исходный архив.

Система думает чуть дольше. И выдает ответ о том, что архив недоступен, поскольку был уничтожен.

Я хмурюсь.

— Причина.

Аварийный инцидент. Повреждение серверов медицинского центра № 17.

Сверяюсь с датой. Почти сразу же?! Очень удобно.

Открываю следующий слой данных.

— Показать, кто инициировал регистрацию.

Несколько секунд система перебирает лог-файлы. Потом сообщает о том, что регистрация произведена через административный доступ лабораторного сектора.

А вот это уже интересно.

Лабораторный сектор не регистрирует новорождённых.

Он регистрирует образцы. Маркирует собранный биоматериал. Я увеличиваю окно журнала и пытаюсь вытащить список пользователей, имевших доступ к административному каналу лабораторного сектора в ту ночь. Система думает дольше обычного. Секунды растягиваются. На панели вспыхивает предупреждение. Доступ к архиву ограничен. Файл поврежден. Я сжимаю зубы.

— Показать резервные копии.

Ответ приходит почти мгновенно.

Резервные копии отсутствуют.

Это уже начинает напоминать издёвку.

Система не может быть настолько дырявой. Любое действие, любая правка, любое вмешательство оставляет след. Даже если данные стирают, остаётся хвост. Метаданные. Тень операции.

Я открываю следующий слой логов. Пусто.

Ещё один. И тут ничего.

Словно кто-то прошёлся по архиву стерильным ластиком.

Я откидываюсь в кресле и некоторое время просто смотрю на экран.

Тридцать лет назад в системе появляется младенец. Без врача. Вне роддома. От не найденных родителей. Но через лабораторный доступ. И после этого архив медицинского центра почти сразу уничтожается «аварией».

Совпадение?

Нет. Тут даже не нужно нагружать систему дополнительными расчётами.

Но доказательств у меня нет.

Провожу рукой по лицу, собираясь продолжить копать, когда меня вызывает Зейн. Голос моего заместителя звучит напряжённо и одновременно с тем удовлетворённо.

— Виктор, у нас есть новости.

— Докладывай.

— Ну, во-первых, ваша жена действительно ничего не знала о готовящейся заварухе.

Я молчу. Чтобы даже вдохом не выдать своего облегчения. Это означало бы, что я, как и другие высшие до меня, слишком вляпался в свою пару… Зейн между тем продолжает:

— Они не связывались с ней заранее. Не готовили диверсию вместе. По его словам, операция вообще не предполагала её участия.

А ведь я уже начал верить, что она могла быть частью этой игры…

— Продолжай.

— Он дал нам ещё кое-что. Адрес.

— Чей?

— Того самого Теодора.

Даже не знаю, что думать. Скорее всего, это ловушка.

— Ты уверен?

— Настолько, насколько можно быть уверенным в показаниях человека, которого только что вытащили из допросной.

Прикрываю глаза.

— Откуда у него эта информация? С чего бы ему ее озвучивать? Только если это какая-то подстава.

— Да нет. Мы вытянули этот фрагмент из данных его импланта. — Зейн делает паузу. Мне это не нравится. И очень скоро я понимаю, почему: — Правда, когда мы начали расшифровку, сработал защитный протокол.

— Твою же мать! Цепная стирающая программа?

— Именно.

— Как вы, бл*, на это поддались?!

— А какие у нас были варианты? — слегка огрызается Зейн.

Действительно. Это один из самых неприятных инструментов подпольных сетей. Он запускает процесс уничтожения, как только появляется подозрение на несанкционированное вскрытие памяти. Сначала стирается ключ. Потом сам файл. Потом все связанные узлы. Через несколько минут от информации не остаётся ничего.

— Что успели сохранить?

— Координаты. И часть маршрута. На этом, к сожалению, все.

— К сожалению! — передразниваю зама. — Я сейчас подъеду.

— Куда? Вы теперь министр.

Ч-черт. Моё новое назначение…

— Закон говорит, что начатые расследования должен завершать тот, кто их инициировал.

«Не хочет же он мне помешать?» — мелькает неприятная мысль. Я много лет взращивал в Зейне себе замену. Надеюсь, он не подведет.

— Виктор…

— Да?

— Даже если бы закон запрещал вам что-то, клянусь, я бы продолжил расследование в ваших интересах.

— Приятно слышать, — хмыкаю, пряча под маской цинизма искреннюю благодарность.

Мы стараемся не соваться в Подполье, но если координаты настоящие, то спустя тридцать лет у меня, наконец, появляется шанс задать его бывшему лидеру один простой, но крайне важный вопрос.

Откуда появилась Тея? Единственно подходящая мне женщина.

Но прежде… Прежде я должен зайти к ней. И… что? Нейронка подсказывает, что неплохо бы извиниться. Что я здорово накосячил, да, обвинив ее в том, в чем она была совершенно не виновата, после всего, что у нас было. То есть она предлагала мне… сожалеть? Делать то, что я запрещал себе делать, зная, что в любой войне не избежать сопутствующих потерь, и если убиваться по каждой, то какой из тебя лидер?

Глобальный разум может сколько угодно строить поведенческие модели. Но что он знает о чувствах людей, каждое неверное решение которых стоит десятков жизней?

Сожаление — роскошь.

Эмоции — слабость.

Так меня учили. Так я жил. Но в последнее время что-то в этой формуле засбоило.

Отключаю связь с Зейном и выхожу из кабинета. Когда я подхожу к спальне Теи, охранный индикатор мягко меняет цвет.

— Доступ подтверждён.

Замок щёлкает. Я открываю дверь. Тея сидит на кровати, подтянув колени к груди. В той же позе, в какой я оставил её несколько часов назад. На секунду в глазах жены мелькает настороженность, но тут же исчезает при виде меня.

— Что ещё? Разве твои сперматозоиды уже успели восстановиться?

Закрываю дверь. Чтобы прийти в себя, кусаю щеку. Нейронка тут же вспыхивает, подсовывая мне информацию о вреде членовредительства.

— Нам нужно поговорить.

Тея коротко усмехается.

— Опять? Что ты еще не выяснил?

Этот выпад я пропускаю мимо ушей.

— Я знаю, что ты ни в чем не виновата. Подполье не связывалось с тобой. Это подтвердил задержанный.

Тея отвечает глухим молчанием. Я делаю шаг ближе.

— Я должен был проверить все варианты.

— Конечно. — Она кивает. — Ты ведь у нас человек системы. У вас там всё четко. На каждое действие свой протокол.

— Именно.

— И все равно, что говорит твоя жена. Плевать на нее…

Я ничего не отвечаю, позволяя ей выговориться. Но Тея не спешит вываливать на меня свое недовольство. Она просто смотрит на меня ещё какое-то время и отворачивается.

— Что ж. Теперь будешь знать, что не всегда стоит верить долбаным алгоритмам. Интересно, если бы данные показали, что это я, что бы ты предпринял?

— То, что должен, — сипло сознаюсь я.

— Ну, тогда радуйся, что дело не дошло до моей казни. Вдруг в тебе бы проснулась совесть? Сомнительно, конечно… Но вдруг?

Что тут можно сказать? Не знаю. Меня топит виной, да. Чертовым сожалением. Которых я почти не знал прежде, а потому вообще не сразу понял, что чувствую. Дрогнув, меняю тему.

— Я проверил твою регистрацию.

Тея бросает на меня настороженный взгляд.

— И?

— В системе нет данных о твоём рождении.

— Господи, разве не об этом я тебе говорила буквально час назад?

— Архив медицинского центра уничтожен.

— Тоже не новость.

— Регистрация произведена через лабораторный доступ.

Вот теперь она хмурится.

— Что?

— Тридцать лет назад.

Тея медленно опускает ноги на пол.

— Ты на что сейчас намекаешь? — сощуривается она, обхватив плечи так, будто ей стало зябко.

— Ни на что. У меня нет ни единого внятного объяснения происходящему. А то, что приходит в голову…

— Слишком невероятно? — усмехается Теона.

— Да.

— И что теперь?

— Я хочу поговорить с Теодором.

— Ха. Ты никогда его не найдешь.

— Я попробую.

— Посмотрим.

Её глаза резко темнеют. Ее прекрасные голубые глаза…

— Постой! Ты не тронешь его, Тор! Обещай, что ты его не тронешь! — Тея вскакивает и вцепляется двумя руками в мое запястье. Ее отрешенное до этого момента лицо вспыхивает десятком самых разных эмоций. А еще мне кажется, что я вижу закипающие на дне ее необыкновенных глаз слезы.

— Мы просто поговорим, — заверяю я, растерзанный ее чувствами.

— Обещаешь?

— Да!

— Почему я должна тебе верить? Однажды ты жестоко соврал.

— Потому что без веры сложно жить, Теона.

— И это говоришь ты? — усмехается она.

— Именно так. Я. Нам нужно выяснить, откуда ты взялась. А этот человек — единственная ниточка, связывающая тебя с прошлым.

— Ты уверен, что это не ловушка?

— Нет. Просто я не вижу других вариантов. Люди не появляются из ниоткуда, как ты сказала.

Тея опускает взгляд. Видно, что она страшно волнуется.

— А если всё-таки появляются?

— Тогда кто-то очень постарался, чтобы это выглядело именно так.

Она медленно выдыхает.

— Тор…

— Что?

— Если ты найдёшь ответы, — Тея замолкает. — Ты скажешь мне правду?

— Да.

Она усмехается.

— Странно. Раньше я бы тебе поверила.

— А теперь?

— А теперь я не знаю, кому вообще верить.

— Мне. Без вариантов. Я скоро вернусь.

— Конечно, — тихо говорит Тея. — Будь осторожен.

Это звучит неожиданно сладко для моего уха. Я разворачиваюсь и выхожу, пока не растекся лужей.

Спустя пять минут я запрыгиваю в машину и несусь через город. Башня ведомства уходит вверх, как игла. Зейн ждет меня в операционном зале. Когда я вхожу, он стоит у тактического стола, изучая виртуальную карту сектора.

— Покажи координаты.

Зейн молча выводит точку. Старый промышленный пояс. Заброшенный район. Идеальное место, чтобы спрятать то, что не должно существовать. Я увеличиваю карту.

— Нам нельзя заходить туда силой. И еще… Никаких официальных каналов. Ни одного запроса через систему. Это первое. Второе. Снимаем спутниковое наблюдение над сектором.

— Сделано.

— Третье. Радиус глушения.

— Уже поставили мобильные блоки.

Я киваю.

— Пойду один…

— Нет. Пойдем ты, я и Вектор.

Вектор — наш лучший полевой аналитик. Человек, который умеет входить туда, где не должно быть входа. Скрипя зубами, соглашаюсь.

Через два часа мы на месте. Ночь. Куда ни глянь — коробки старых складов. Ветер гоняет мусор по бетонной площадке. Зейн сканирует периметр.

— Чисто.

— Подполье любит такие места.

Мы двигаемся быстро. Вектор отключает внешний датчик за тридцать секунд. Ещё один. И ещё.

— Контур снят, — шепчет он.

Мы входим через боковой проход. Внутри темно. В нос бьет специфический запах пыли и старого металла. Я иду первым. Прохожу через коридор, спускаюсь по лестнице вниз на подземный уровень. А там… свет. Не к добру это. Нас будто только и ждут.

Останавливаюсь. Зейн и Вектор застывают за моей спиной. В центре помещения стоит человек. Высокий. Седой. Руки сложены за спиной, а взгляд направлен прямо на меня.

— Добрый вечер, Виктор, — говорит он.

Бывший лидер Подполья. Смертельный враг. Главный преступник страны, который однажды подобрал младенца… И как мог, его вырастил.

— Нам нужно поговорить.

Он улыбается, не оставляя сомнений в том, что это не мы нашли его. Это он позволил нам на себя выйти.

— Да, пожалуй.