Глава 14

Семь лет назад, конец февраля

Дмитрий

— Есть ли у вас претензии или сомнения в справедливости назначенного в ваши ворота пенальти?

— В вопросах судейства я беспристрастен, — твердо отвечает тренер Заболоцкий. — Я доверяю системе VAR, поэтому никаких сомнений, — качает головой он. — Пользуясь моментом, хочу отметить великолепную работу нашего вратаря…

Согласен, если бы не Дорофеев, взявший мяч с одиннадцатиметрового, мы бы в очередной раз покинули поле ни с чем. А так — один-ноль в нашу пользу.

Присутствующие в выделенной для пресс-конференции части холла аплодируют. Я тоже присоединяюсь, пару раз стукнув ладонью о ладонь, после чего беру бутылку с водой с логотипом нашего спонсора.

Залпом делаю два больших глотка. Игра закончилась сорок минут назад, а меня до сих пор сушит.

Напряженный матч. И вроде товарищеский, но выжали из себя с пацанами по максимуму.

Быстро и, надеюсь, незаметно смотрю на время, оживив смарт-часы. До конца конференции еще полчаса, а я уже одной ногой на выходе. Я терпеть не могу подобные мероприятия, но это страдание ни в какое сравнение не идет с подбрасывающим предвкушением встречи. Моя жена меня ждет.

При этой мысли вся кровь закономерно и ожидаемо вниз стекает, оттого улавливаю только конец оброненной фразы очередного журналиста:

— …ближе к тридцатой минуте вам удалось полностью поменять ход игры и забить гол. Что вы сделали для этого?

Подавшись ближе к микрофону, Заболоцкий произносит с улыбкой:

— Здесь присутствует «виновник» гола. Думаю, будет правильно задать этот вопрос ему, — поворачивает лицо ко мне.

«Твою мать, ну зачем?» — беззвучно стону.

Понятно, что меня сюда не в качестве «красивого дополнения» к тренеру посадили, но кто б знал, в какие ломы мне здесь находиться.

Бесшумно вздохнув, наклоняюсь к синей поролоновой макушке:

— Еще раз всех приветствую, — начинаю свой спич. Дождавшись окончания короткого ответного приветствия, продолжаю: — больше половины игры у нас не держался мяч. Мы не могли постоянно быть в атаке и её развивать. У соперника был хороший прессинг, в такой ситуации сложно идти вперед через пас. Но по ходу второго тайма этот прессинг начал сбоить, а мы с командой, в свою очередь, стали строить атаки, распасовывать. В этот момент и был забит гол, — пересказываю игру.

— Вы сейчас говорили конкретно про сегодняшнюю игру или про все матчи за последнее время? — откуда-то слева доносится выпад, и я отчетливо слышу в нем колючую насмешку. — Уверен, присутствующие коллеги со мной согласятся с тем, что мяч у вас не держится уже длительное время…

По залу проносятся редкие и едва слышные хохотки и перешептывания, пока мои глаза ищут урода, поливающего дерьмом нашу команду.

После выхода с зимнего отпуска у нас не всё получается, и наши неудачи стали самой обсуждаемой темой среди спортивных обозревателей, которые безусловно «умеют хорошо играть и знают, как это делать».

Я ненавижу журналистов во всех их ипостасях. Они производят дерьмо, а потом разбрасываются им с экранов, в журналах и при любой подвернувшейся возможности. Прямо как сейчас.

Вычленяю ишака с микрофоном. Узнаю его с первого взгляда. Ублюдок, имеющий репутацию «журналистской шлюхи». Пресститутка, распространяющая о спортсменах всякую гадость, копаясь в личном белье. Журнал, которому этот выгребатель грязи приносит миллионы, лидирует среди желтопрессников и посвящен отнюдь не спортивным достижениям, а мутным сплетням о личной жизни спортсменов.

Этот шлюх уже несколько раз пытался со мной связаться. После моей неожиданной для всех свадьбы даже деньги предлагал за подробности, но моя личная жизнь — табу, священный Грааль, спрятанный в бронированный сейф.

— Вы сейчас говорили про команду или конкретно про меня? — возвращаю вопрос, воткнувшись в него прицельным взглядом. Я после игры, еще на адреналине и кураже, так что могу не сдержаться.

— Дмитрий Баровски, добрый вечер! — олень отбивает мой прицел, самодовольно усмехнувшись. — Олег Бочаров, спортивный обозреватель журнала «SportLife» — триумфально представляется он, что глупо. Его гнилую натуру здесь знают все, и сейчас большинство выворачивают шеи и замирают в ожидании очередного перформанса, которыми не с лучшей стороны может похвастаться упырёныш. — Раз уж у вас микрофон, может, вы просветите обожающих вас болельщиков — с чем связаны ваши безрезультативные выходы на поле в последние месяцы? В самом начале сезона вы показывали лучшие в команде результаты, а потом, если не считать сегодняшнего забитого гола, сдулись. Стоит ли говорить о потере формы, спортивном выгорании или же причина в чем-то личном? — интонационно ударяет по последнему слову. — Из достоверных источников известно, что в декабре вы несколько раз самовольно покинули тренировочную базу, чтобы…

— Уважаемая пресса, давайте не будем отходить от обсуждения сегодняшней игры, — вмешивается Заболоцкий, прежде чем успеваю послать на хрен журналюгу. У него забирают микрофон, мой, кажется, от греха подальше глушат, пока с ним толкаемся взглядами.

Чертов урод.

Кровь зло кипит, и меня распирает от желания свернуть ему шею.

Под столом тренер толкает меня в бедро, прося притормозить.

Я коротко киваю. Разводить базар не собираюсь, но это не означает, что я успокоился. Одна малейшая искра — и я взорвусь как граната. Притихшая аудитория, судя по всему, чувствует эту накаленную атмосферу, и оставшиеся полчаса проходят более-менее штатно, где отдувается за команду лишь главный тренер. В это время я сижу словно на битом стекле. Нервно еложу на стуле, периодически бросая взгляды в ту сторону, где находился Бочаров. Его там уже нет, но меня кружит.

Он коснулся личного. Своими грязными лапами дотронулся до святого — моей семьи. Мне до фонаря, какие сплетни обо мне ходят. Все они о том, что после скоротечной свадьбы подающий надежды форвард Баровски люто косячит. Это всё временная пыль, мимолетный пшик для меня. Но неугомонные попытки Бочарова пробраться в мой «дом» — уже не пустой звук. Это запрещенная территория, куда чужому нет хода. Поэтому я не даю интервью, в моих соцсетях нет ни одной личной фотки. Я знаю, что от вездесущных журналистов не скрыться, но свою крепость я буду удерживать столько, сколько смогу. Чем меньше в ней посторонних глаз, тем крепче она будет.

Мой отец — футболист. Практически герой страны. Когда мне было шесть лет, он привел сборную к четвертьфиналу Европы. Для Польши это великое достижение, и в одночасье на него обрушилась слава. Хоть я и был еще мелким, но хорошо помню, как отец старался отгородить семью от навязчивой публичности. Тогда я взял это за основу. Основу теперь уже своей семьи.

Точку в завершении пресс-конференции ставит недолгая фотосессия, в течение которой я заставляю себя сбросить напряженное раздражение, чтобы с ним не тащиться к Оле. Однако, когда выхожу из организованной пресс-зоны, нас с Заболоцким облепляет небольшая толпа болельщиков.

Я хочу, но не могу пройти мимо.

Раздаю автографы, изображая дежурную улыбку и ощущая в теле новый прилив раздражающей ряби от тесного контакта с чужими незнакомыми людьми. Потребность — растолкать всех локтями и бежать — едва сдерживаема. Единственный контакт, который мне сейчас нужен, — обнять жену и носом зарыться в ее волосы. Их фантомный запах наполняет грудь, разрастается, мотивируя раскидать подписи на повышенной скорости.

Не сбавляя темпа, прощаюсь, желая всем хорошего вечера, и, минуя центральный выход, ухожу служебными «огородами» через раздевалку, откуда забираю свою спортивную сумку.

Моя команда уже в автобусе, который повезет пацанов сразу на тренировочную базу, я же поеду домой, о чем предупредил главного тренера.

На ходу застёгиваю молнию высокого воротника форменной олимпийки, пока быстро двигаюсь по затемненному коридору. Меня несёт со скоростью горной реки — знаю, насколько задержался. Знаю, что моя сейчас будет грозно ворчать, кривить свое красивое личико и беситься, что в следующий раз не дождется, но вся эта внешняя спесь лишь в который раз доказывает, насколько она подсажена на меня. Она будет ждать. Всегда. Столько, сколько потребуется. А я сделаю все, чтобы ее ожидания оправдались.

От промелькнувших образов и картинок того, каким образом сегодняшней ночью я буду замаливать грехи, форменные трико в области паха натягиваются палаткой. Возбуждение забирается под кожу и проходит даже по волосам.

Телефон в кармане мастерки коротко пищит. Не сбавляя шага, достаю трубку и, ожидаемо, вижу сообщение от Оли:

Я ушла

Растягиваю губы в улыбке, видя через экран, как моя злючка кусается. Фыркает взбешенной кошкой. Она у меня — шторм в десять баллов, но мне иного не надо.

Опустив глаза в дисплей, пишу:

А по заднице?

Отправить не успеваю.

— Блядь, так и знал… — стопорит меня до боли знакомый голос, который слышать сейчас вот никак не хочу.

С внутренним стоном торможу и поднимаю лицо от экрана.

— Дима, заблудился, дорогой? — наигранно елейно спрашивает Аверин. Бесцеремонно, в свойственной ему манере подхватывает меня под локоть. — Ну пошли, я тебя провожу. Твои-то все уже в автобусе… — тянет меня в обратную сторону.

— Ты меня пасешь, что ли? — Стою и не двигаюсь. Смотрю на чужие пальцы, стискивающие мою руку. Я умею это делать так, что у моего агента сразу мозги встают на место.

— Я за тобой слежу, — цедит Аверин, но ладонь с моего локтя убирает, — чтобы глупостей не натворил.

Меня толкает с огромный высоты. После игры тестостерона в моей крови в избытке. Я планировал направить его в иное русло, но, судя по недовольной раскрасневшейся физиономии менеджера, придется с ним забодаться, потому что в последнее время он люто перегибает, забывая, кто в наших «рыночных» отношениях мамочка.

— Боря, я че-то не припомню… когда я успел наделить тебя правами верховного главнокомандующего? — прищуриваюсь, заглядывая в его лощеное, гладковыбритое до тошноты лицо. — По-твоему, мое желание оказаться дома с семьей — глупость? Ты ничего не путаешь?

Я три недели не был дома. Отпахал подряд три матча. Я, сука, не заслуживаю провести законные несколько дней отдыха дома? Уж точно не Аверину это решать.

Его мелкие, словно черные бусины, зрачки лихорадочно бегают, пока снизу вверх смотрит на меня.

— Дима, это ты, кажется, чего-то недопонимаешь, — произносит он едко. — Ты сейчас не об отдыхе должен думать, а как не потерять форму. После сегодняшней нашей победы мне уже два предложения поступило. Дима, тебя снова хотят рекламодатели, — сообщает внушающим тоном. — Так что не пори горячку и возвращайся к команде.

Как интересно получается… Еще пару дней назад мои неудачи на поле были только моими неудачами, а сегодняшний забитый гол — уже наша победа.

Усмехаюсь.

Нет, Аверин, конечно, пиранья своего дела. Даже акула с острыми зубами. Как зарабатывать деньги, он знает, как и свое дело по части продвижения спортсмена и его имиджа. Перед ним все двери распахиваются, а если нет, он, блядь, с ноги зайдет, но извините… только не в мою дверь.

Мы с ним девять месяцев вместе работаем. С его помощью у меня появилась своя хата в Москве, куда я смог привести молодую жену. Спасибо, конечно. Я его работу не обесцениваю, но какие трусы мне носить, уж простите, но решать буду сам.

— Я домой еду, — отрезаю решительно и, обогнув Аверина справа, заворачиваю за угол.

Снова чувствую напряжение в теле. Оно поджигает нервы, вынуждая меня стиснуть зубы и обратиться в гранит.

— Ты делаешь ошибку! — бросает мне в спину Борис. — Ту же самую, что в декабре, ноябре и…

Резко оборачиваюсь.

— В октябре? Когда женился? Это ты хотел сказать? — повышаю голос, который сочится лихой предупреждающей агрессией.

Наши взгляды скрещиваются точно накалённые шпаги. Аверин смотрит на меня твердо, ни капли не стыдясь и не раскаиваясь за свои слова. Наоборот, в его взгляде прямой вызов, с которым кивает мне за спину, говоря:

— А если да…?

Поворачиваю голову, прослеживая за траекторией этого взгляда.

Я будто пулю в лоб получаю, когда вижу Олю, мирно беседующую с… Бочаровым. Мерзкий урод возвышается над моей женой, что-то говорит ей, пока она улыбается. Ему, блядь, этому отморозку.

Сжимаю кулаки.

Он замечает меня. Изогнув губы в провокационной ухмылке, салютует мне пятерней, после чего срывается с места, когда я дергаюсь со своего.

Сдерживающие меня доселе ремни рвутся, намордник летит к чертям.

Рядом с Олей я оказываюсь за секунду, но урод скрывается, как призрак.

Гневу в моей груди тесно. Он вырывается из меня огнедышащим вопросом:

— О чем вы говорили? Что он тебе сказал? — бойцовской псиной рявкаю я.

Оля вздрагивает. Втягивает голову в ворот дутой красной куртки, становясь микроскопической, словно маленький мыльный пузырь. Пузырёк.

Поджимает алые губы.

Твою мать…

— Просто спросил, как мы провели зимние каникулы. Больше ничего… — оправдывается Оля.

Оправдывается. Оля.

Моя строптивая, смелая, решительная, воинственная, неповторимо-самостоятельная девочка с крепкими яйцами смотрит на меня испуганными глазами олененка и… боязливо сжимается в комок.

Ну ни придурок?

Рванув свою за синтепоновый рукав куртки, впечатываю себе в грудь, укладывая подбородок ей на макушку, пахнущую домом. Глубоко затягиваюсь, прикрыв глаза.

— Извини, — произношу на выдохе. — Только больше не разговаривай с ним. Пообещай мне. Хорошо?

Оля поднимает румяное с мороза лицо.

— Почему? — спрашивает слегка капризно.

— Он плохой человек, — даю исчерпывающий ответ, все еще гулко дыша.

— Обещаю.

Выдыхаю.

Переплетаю наши пальцы, чувствуя, как мотор пока не сбавляет обороты. Для успокоения мне нужны ее объятия, мягкие поглаживания и ласковые пальчики, рисующие узоры у меня на затылке.

Тащу нас к выходу.

— Эй, куда?! — хохочет моя, вслед за мной торопливо перебирая ногами.

— Туда, где нас будет только трое… — говорю, обернувшись через плечо и заметив стоящего посредине холла Аверина.