Глава 16

Ольга

Баровски переступает порог первым, пока я кручу головой по сторонам, ожидая профессионального «что-то должно случиться». Непременно откуда-то выскочит охранник с фонариком, и нас повяжут. Или же завопит сигнализация с тем же исходом. Однако ни через секунду, ни через две ничего подобного не происходит. Наоборот, пошарив рукой по стене, бывший муж находит выключатель и, ткнув по нему, вынуждает меня сощуриться от бьющего по глазам освещения. Это уверенное ориентирование на местности внушает надежду, что он в своем уме для того, чтобы решиться на сомнительную затею взлома, но даже тогда я не решаюсь войти, глядя на зазывающего меня внутрь Баровски.

Я мешкаю и заглядываю туда, где светло и сухо, но кроме «сухо и светло» за широкоплечей фигурой ничего не видно.

— Мне стоит волноваться? — интересуюсь, удерживая хотя бы лицо, потому что остальное слабо удерживается под толчкообразными приливами адреналинового женского любопытства, что при имеющихся обстоятельствах — проблема, ведь я здесь исключительно по делу, а не для того, чтобы впечатляться.

— Всегда и всё что-то стоит, — отвечает высокопарно.

Мне требуется пара секунд, чтобы найти логику в сказанной им ахинеи, но логика вышла покурить и не вернулась.

— Философия — это не твое, — извещаю с усмешкой и, расправив плечи, делаю шаг внутрь, транслируя железобетонную невозмутимость улыбающемуся Баровски.

Он закрывает за нами дверь, отрезая от шума дождя и разбушевавшегося ветра.

— Где мы? — спрашиваю, осматриваясь. Небольшой пустой коридор, на потолке переплетения массивных вентиляционных труб.

— Варианты? — вопросом на вопрос, что уже даже не бесит.

Оглядываюсь — тишина гробовая, ни одной живой души.

— В морге? — предполагаю.

— Я не настолько романтичен, — хмыкает он, а потом кивает на дверь, — нам туда.

— А почему нет? Вполне оправданное для тебя место, чтобы не быть замеченным, — иронизирую я, снимая кепку и стряхивая с нее капли дождя. Пиджак оставляю на себе, помня, каким неоднозначным эффектом обладает моя влажная шелковая блузка под ним.

На сей раз дверь открывается без ключа. Бывший муж беспрепятственно толкает ее вперед, и внутри снова мрачно.

В том, что все же Баровски здесь не впервые, я убеждаюсь по тому, как ловко и в этом помещение он справляется с освещением.

— Прошу! — приглашает меня войти.

Сделав несколько решительных вдохов-выдохов и одарив Диму предупреждающим взглядом, с дерганным от какого-то затаенно-вибрирующего предвкушения пульсом переступаю порог и оказываюсь в просторной… кухне?

Да, совершенно точно это кухня ресторана или кафе…

Прохожу дальше, попадая в эпицентр стального специализированного оборудования: индукционных плит, гигантских холодильных шкафов, производственного длинного стола и моечных ванн…

Кручусь вокруг себя, осматривая место, куда простому постороннему обычно вход категорически запрещен. Все выглядит новым, будто совсем недавно здесь оказалось, но мелкие детали, вроде разделочных досок, оставленных на столешнице ножей, грязной посуды в раковине и деликатно рассыпанной муки, подсказывают, что кухня активно используется.

— Это ресторан? — обернувшись, спрашиваю у Баровски, который уже успел снять толстовку и остаться в белой футболке, не скрывающей гибкого, фактурного торса под ней.

Я смотрю ему в глаза, не позволяя им скатиться ниже. Но предательская слюна собирается во рту, и я натужно ее сглатываю, что не остается незамеченным от карих внимательных глаз.

— Кафе, — отвечает он.

— Чье кафе? — задаю вполне закономерный вопрос из сотни крутящихся на языке и волнующих меня до тугого комка в горле.

Дима подходит к раковине и включает воду. Моет руки, пока я неотрывно слежу за ним в ожидании ответа, который он не торопится объявлять.

— Ты обещал отвечать на все мои вопросы, — напоминаю твердо.

Стоя ко мне спиной, Баровски отзывается:

— Моих родителей.

Кувырок сердца отдается тупой болью слева под ребрами.

Они здесь, в Москве?

За нашу недолгую совместную жизнь я видела родителей Димы всего один раз. Зимой, во время его зимнего отпуска, когда уже будучи женатыми, поехали знакомиться. Мы погостили у них три дня, за которые я успела узнать ценность семьи и обманчиво поверить, что и наша с Димой будет не хуже.

Теперь его родители живут в столице? Почему? Давно?

Мне до дрожи хочется знать, но позволить себе касаться личного Баровски — слишком кривая и опасная дорожка, куда мне ступать запрещено. Я не должна знать о его жизни больше, чем требуется для бракоразводного процесса. Не должна!

Сглотнув острый, похожий на моток колючей проволоки, ком, усердно молчу.

— Они переехали ко мне полгода назад, — ровным тоном отзывается Дима, подходя к холодильнику. Распахивает его, смотрит внутрь, продолжая впускать меня в личное, и я, как ненормальная, так неправильно и безрассудно, глотаю каждое слово, убеждая себя, что эту информацию мне насильно вкладывают в руки, а не потому, что я малодушно желаю ее знать. — Отец всегда любил готовить, и я подарил ему это помещение. Чем еще, как не любимым делом, заниматься человеку на пенсии в чужом городе… — то ли спрашивает, то ли констатирует он. — Мать ему помогает, — обернувшись через плечо, произносит с улыбкой, — в качестве подай-принеси.

Неконтролируемо я улыбаюсь в ответ, вспоминая Нину Сергеевну, женщину, наградившую сына волнующими ямочками на щеках.

— Значит, твой отец здесь готовит? — спрашиваю я для чего-то.

— Аха… Шеф-повар, — говорит с озорным хохотком. — Кафе функционирует пока в демо-режиме. До обеда. Но отцовские завтраки уже сейчас собирают аншлаг.

Ничего не могу с собой поделать — я снова смущенно улыбаюсь, и когда эту искреннюю улыбку ловит Баровски, я тут же собираю губы в напряженную линию и отвожу взгляд, чтобы не обольщался и не привыкал.

Делаю вид, что заинтересованно разглядываю вентиляцию на потолке, чувствуя на себе Димин взгляд, от которого дрожь в коленях.

Когда он возвращает внимание содержимому холодильника, мой взгляд впивается ему в спину, рельеф которой очень… очень привлекающий, зовущий, манящий провести по нему ногтями.

Шумно выдыхаю.

— Так… — тянет бывший муж, — это подойдет, — бормочет, выкладывая на столешницу рядом с собой два спелых помидора. Следом пристраивает лоток яиц…

Завороженно, с каким-то повёрнутым нездоровым удовольствием слежу за его руками. По-настоящему красивыми мужскими руками с крупными извилистыми змейками вен, прямыми пальцами и большими ладонями, в одной из которых держит красный перец и лук…

Понимание ударяет под дых. Резко, с размаха, хлестко. И я начинаю лихорадочно, словно в приступе невменяемой горячки, метаться внутри себя, отыскивая пятый угол, чтобы спрятаться, сбежать от этого чертова понимания. И, вероятно, чтобы окончательно себя добить, спрашиваю, что и так очевидно:

— Что… что ты собираешься делать?

Баровски оборачивается теперь уже всем корпусом.

— То, что обещал, — накормить тебя ужином, — отвечает он.

— Ты будешь готовить его… сам?

— Можешь почистить лук, — кивает насмешливо на крупную луковицу, пока я тону в напряжении, превращающее обычную ситуацию в событие. В волнующее, интимное, смущающее и болезненно-мучительное событие…