Глава 18

Он смотрит мне в глаза. С пугающей серьезностью и тяжелым дыханием. Не торопится привычно отшутиться.

Я веду себя непрофессионально. Мешаю с котлетами мух — наше прошлое и его настоящее, но я сделала, что должна была, что хотела и о чем молчала семь лет. Высказала обиду! Сделала это, в первую очередь, для себя! Словно грязный, сорванный вдоль пыльной дороги лист подорожника приложила на кровоточащую рану. По факту — без толку, но, как в детстве, веришь, что поможет, и вроде даже чувствуешь — уже помогает.

С упрямством отвечаю на его взгляд, со злостью, с ненавистью, с нездоровым удовлетворением, которым буквально захлебываюсь, когда вижу, что задела его за живое. Как садистка, до дрожи под коленями наслаждаюсь вертикальной морщиной, секущей его лоб, заострённым подбородком и вздымающейся грудью…

Баровски молчит, будто намеренно продлевая секунды моего упоения, и это раздражает! Его молчаливое «всё-знаю-понимаю». Я не жду от него признаний и уже тем более извинений, но пусть лучше отшутится в своей привычной манере, чем это холодное молчание, с которым принимается за чистку лука и даже не пытается защититься. Не опровергает, не ищет себе оправданий. Как семь лет назад! С тем же хладнокровным молчанием, леденящим каждую клетку и пору в моем теле.

Пусть бы соврал, я бы поверила. Я так любила его, что непременно поверила бы.

— Я права? — не выдерживаю, когда, как ни в чем не бывало, пока меня кромсает на куски, бывший муж кромсает луковые кольца.

— Ты умница. Продолжай… — не поднимая лица, произносит он ровным тоном.

Во мне просыпается злость.

— Ты ничего не ответил, — констатирую с ней же.

— Что ты хочешь узнать? — отбрасывает он в сторону нож. — Трахался ли я с кем-нибудь в браке? — его голос показательно скучающий, но желваки на скулах пляшут, а во взгляде пылает огонь.

Я с усилием воли заставляю себя промолчать и не выкрикнуть, что «да, я и так знаю, что ты трахался в нашем браке, но скажи мне, скотина, в лицо!».

Вместо этого произношу с вызовом:

— Разумеется. Ведь именно от этого зависит твоя перспектива получить дом на Новой Риге. В ином случае я советую тебе закатать губу и разделить совместное имущество согласно брачному договору.

Контракт корявый. Имеет немало проплешин и подводных камней, за которые адвокату можно зацепиться. В договоре между Князевой и Баровски есть доппункт, включающий в себя перечень причин развода, по которым вышеперечисленные пункты по контракту не имеют силы. И первым условием значится измена одного из супругов, а следом — распространение конфиденциальной информации — то, на чем Баровски помешан.

— Дом мой, — заявляет он все тем же невозмутимым тоном, прокомментировав лишь последнюю часть моего спича. Подходит к индукционной плите, включает.

— А это уже как суд решит, — остро вторю ему, глядя, как ловко, с таланным изворотом он вливает масло в сковороду.

— Как решит суд, Алине не понравится. Поэтому мое предложение «квартира взамен дома» действует три дня. А дальше я не планирую продолжать благодетельствовать.

Благодетельствовать? Я же не ослышалась?

Мои глаза изумленно распахиваются. Как это по-мужски. Прямо как все те козлы во время развода, с которыми мне приходилось иметь дело. Когда из некогда любящих мужей они, как мановению волшебной палочки, превращалась в жадных, мечтающих оставить ни с чем жен, эгоистичных ублюдков.

— Ты называешь благодетельностью необходимость разделить с женщиной, с которой прожил два года в браке, совместное имущество? — возмущенно фыркаю я, внезапно встав на сторону всех обиженных жён мира. — Помнится, семь лет назад ты был гораздо щедрее, — не без злорадной усмешки вырывается из меня до того, как осознаю, что необдуманно ляпнула.

Баровски замирает. Я тоже впадаю в анабиоз.

Он смотрит прямо перед собой в течение двух секунд. Потом проводит ладонью по волосам. Шумно выдохнув, оборачивается, и рассыпанные по моей коже мурашки взрываются.

— Семь лет назад я отдал бы ей больше. Больше того, что она забрала. Я отдал бы ей всё, — произносит он хрипло.

Теперь взрываюсь я. Вся! Разлетаюсь на миллион «лживых алчных Оль». От болезненного мутного взгляда, который сдавливает мне горло. Мы оба знаем, о ком и о чем идет речь, и я даже не сопротивляюсь, когда скатываюсь на семь лет назад.