Глава 19

Семь лет назад

Ольга

У соседей хлопает входная дверь, и на площадке за мгновение становится шумно и оживленно.

Какой сегодня день?

Наверное, суббота, раз соседи из квартиры напротив полным составом высыпались в подъезд. У них большой внедорожник. Сейчас погрузятся и поедут на дачу. С наступлением климатической весны все выходные они проводят там. Я успела узнать и даже привыкнуть к их расписанию за четыре месяца, которые прожила здесь, в квартире на двадцать четвертом этаже с видом на Олимпийский парк, где редко, но оттого желанно, по утрам мы с Димой любили бегать. Такие ранние совместные пробежки тоже можно было бы сделать традицией. Как у семьи напротив. Только это была бы наша традиция. Только наша, если бы… Если бы не разбитое сердце, которое, как история, не терпит сослагательного наклонения. Всё для него бессмысленно: условности, наши желания и предположения «а что, если бы…», когда оно вдребезги.

За входной дверью звуки голосов разных возрастов перебивают друг друга, у соседей снизу лает собака. Вчерашняя, грузом осевшая на плечи апатия сегодня сменилась оголенным раздражением. Все ощущения обострены. Настолько, что даже долгожданное майское солнце, навязчиво лезущее в окно теплыми лучами, вызывает нервное нетерпение.

Натянув на ладони рукава вязаного шерстяного свитера, передергиваю плечами. Холодно.

— Ольга… — низкий голос пугает. Я будто бы привыкла к скопившейся тишине, в которой в одиночестве провела десять дней своего пустого существования. Поднимаю лицо и смотрю на мужчину. Чужого. Но бывающего в этой квартире в последнее время чаще, чем мой муж. — Так что передать Дмитрию Яновичу?

Вздрогнув всем телом от произнесённого имени-отчества, перевожу взгляд в окно. Слезливо-белесая пелена застилает глаза.

Дмитрий Янович… Десять дней он не переступал порог нашего дома. Столько мы не виделись.

— Передайте, что мне от него ничего не нужно… — говорю бесцветно, простуженным голосом. Ноги, подогнутые под себя, затекли и замерзли, но мне лень шевелиться, чтобы поменять позу, в которой сижу на диване.

Слышу шумный выдох Аверина, на который не обращаю внимания ровно до тех пор, как его руки оказываются по обе стороны от моей головы.

Приблизив лицо к моему, он произносит шипяще, как кружащий удав перед жертвой:

— Не глупи, девочка. Тебе нужно. Еще как нужно. Я тебе помогу…

Медленно поворачиваю к нему лицо.

Впервые он так близко. Борис Аверин. Агент моего мужа. Парламентер, лицо которого я стала видеть чаще, чем лицо Димы. Человек, который остался единственным, через кого я получаю жалкие крупицы информации, потому что мой муж боится посмотреть мне в глаза!

Ненавижу…

— Мне. Ничего. Не. Нужно, — чеканю Аверину в лицо.

Мне не нужна откупная подачка от Баровски. Я ничего не хочу, кроме скорейшего развода и… забыть. Забыть всё, что связано с этим холодным городом.

— Оля! — Аверин хлопает по обивке дивана ладонями. — Я понимаю, тебе сейчас больно, ты разбита, но… Ты. Имеешь. Право. Требуй, девочка, требуй больше!

Его глаза с лихорадочным блеском бегают по моему лицу. Дышит взволнованно, часто. Он всегда казался мне каким-то неживым, искусственным, себе на уме. От него даже веяло могильным холодом, а на холод у меня аллергия, и я чувствовала его. Этот холод.

Дима ему доверяет, а мне он не нравится. Никогда не нравился. Аверин не делал ничего особенного, не выказывал негативного отношения ко мне, но он приглядывался. Совершенно точно приглядывался, словно выискивал какие-то подвохи, которых никогда не было.

— Здесь, кроме личных вещей, нет ничего моего. Передайте… — сглатываю комок горькой желчи вместе с нежеланием произносить имя мужа, — Дмитрию Яновичу, что от него мне нужен только развод.

Развод.

Страшное, как дуло пистолета, слово, которое в моей картине мира я видела только на страницах семейного кодекса.

Дмитрий

Кручу в ладонях стакан. Не знаю, какой по счету, но больше полбутылки выпито.

Аверин бросает на меня взгляд, полный упрека и осуждения. Хрен ли он беспокоиться о завтрашнем матче, если на прошлом меня дисквалифицировали? Я автоматом пролетаю.

И похуй.

Аверину, понятно, что не в масть, у него там контракты горят — моя бухая отекшая рожа мало кому интересна. Как и футболист, исполняющий на поле танцы с бубнами вместо результативной игры. Я позавчера отличился — здорово прошелся по чужим ногам, отчего с красной карточкой пинком под зад вылетел с поля. Я бы и сейчас похожее повторил, но, если повторю, меня точно попросят на выход. Только не с поля, а из команды.

— … как я и говорил, у нее есть требования, — продолжает Боря, с брезгливым отвращением поморщившись, глядя, как делаю очередной глоток виски. Мой менеджер весь с иголочки, рожа начищенная. Одет по высшему разряду. Лакшери, блядь. Не то, что моя припухшая морда и футболка с пятнами. Так-то я тоже лакшери… пятна от пятизвездочного коньяка. Нормально?

— Что она хочет? — Болтаю виски в стакане.

Аверин проходит к окну. Сцепив руки за ровной спиной, смотрит прямо перед собой на город, вид на который открывается из окон моего гостиничного номера. Я заебался здесь. При всей циркулирующей по венам кроваво-красной ярости я, блядь, хочу домой.

— Квартиру. Ну и так… — пожимает плечами, — по мелочи, — сухо произносит Аверин.

Вот даже не удивлен, а все равно грудину царапает.

Дрянь.

Лживая, маленькая, алчная лицемерка.

Под пальцами бокал хрустит. Или это пальцы хрустят, черт знает… Под выпитым алкоголем ощущения притупленные. Все, кроме тех, что под рёбрами. Там даже сорок градусов не вывозят.

— Пусть забирает, — хриплю.

Пусть берет всё, что хочет. За копейки же, наверное, меня продала. Особо не разгуляешься.

Интересно, осталось ли в мире хоть что-то святое, хоть что-то, что невозможно купить и продать? Осталось, блядь?

Продажная сука.

Где были мои глаза? В какой заднице они застряли? Ничего не видел, даже, когда Аверин мордой в факты макал, ничего не видел.

Ослепленный Оленькой идиот.

— Дима, не думаю, что…

— А ты не думай. Делай, — перебиваю жестко. — Я согласен на её любое требование, — говорю так, что у моего агента, кажется, впервые за время нашего сотрудничества не возникает желания спорить.

— Принял, — отзывается Аверин. Переминается с ноги на ногу.

— Боря, — зову его, — я могу попросить тебя еще об одном одолжении?

— О чем угодно, Дим. — Оборачивается.

— Съебись, пожалуйста, — прошу вежливо.

Я сейчас такая капризная задница, что хоть потоп. В выражениях я не стесняюсь. Мне плевать, как и на аристократичные корни Аверина, чей оскорбленный внешний вид буквально фонтанирует глубокой обидой.

Я хочу побыть один.

Шумно попыхтев с секунду, мой агент удовлетворяет эту хотелку. И, как только за ним закрывается дверь, впечатываю в стену стакан из-под виски.