Глава 21

Ольга

Таблетки «от головы» есть в брошенной на столе сумочке. В общем-то от этого знания мне не легче, ведь до нее нужно добраться, а чтобы заставить себя выбраться из-под одеяла, должна быть основательная причина. Даже, если бы сейчас сказали, что перед концом света осталось пять минут, я бы не вылезла из постели, а встретила свою кончину в тепле и уюте.

У меня дико раскалывается голова, а в номере промозгло и сыро.

Глаза тяжелые, движения ими сродни подъему стокилограммовой гири, хотя вчера я не пила столько, чтобы сегодня чувствовать себя переваренной слипшейся манкой. Мне плохо, и это хуже похмелья.

Всего-то один бокал красного вина. Иначе я бы не уснула. После устроенной бывшим мужем прогулки по минному полю я была похожа на раненую в заднее место рысь, и мне требовалось успокоительное. У каждой женщины бывают в жизни моменты, когда единственное, что способно помочь, — это бокал вина. Вчерашний вечер был одним из таких.

Я вернулась в отель злая, голодная и продрогшая до костей, как бездомная собака.

Если бы не мой приятель из лобби-бара Славик, сумевший за считанные минуты организовать незатейливую закуску под винцо, я бы сгинула от голода и бешенства, с чем оставил меня чертов Баровски.

Ненавижу. Я ненавижу его!

Вчера я не сдержалась и послала придурка куда подальше вместе с его менеменом. Вызвала такси и уехала, но прежде пообещала, что отныне всю дальнейшую медиацию буду вести только через Лебедева.

Пошел он к черту со своими подоплеками и ужимками! Я не хочу видеть самодовольную физиономию Баровски еще сотню лет!

Скотина.

Я так упорно стирала его из памяти, так старалась вычеркнуть даже из воспоминаний, что теперь обидно за те годы стараний, потому что сейчас я чувствую себя точно так же, как семь лет назад, когда до помутнения рассудка хотелось сделать ему больно.

Мне только исполнилось двадцать три. Одна в большом, чужом городе. Брошенная и преданная человеком, с которым планировала родить детей.

Я, Чанчикова Ольга, девчонка, блюющая при слове «романтика», хотела от него детей, потому что он… он был самым-самым. Он был уникальным. Особенным!

Скотина он, а не особенный. Он даже объясниться не приехал, пока я ждала его в нашей полупустой квартире с видом на Олимпийский парк. Одна! Мне даже не с кем было посоветоваться, не с кем разделить свою боль, я барахталась в ней в одиночестве.

А потом Оля стала алчной, лживой, лицемерной дрянью, потому что взяла его деньги. Его квартиру. Я сделала это.

Я хотела сделать ему больно!

И сейчас хочу, а мне тридцать, и я будто не повзрослела.

В висках мелко пульсирует. От вибрации телефона, оставленном на прикроватной тумбочке, эта пульсация только сильнее.

Вытащив руку из-под одеяла, нащупываю аппарат.

Разлепив веки, щурюсь от контрастного свечения, бьющего по глазам.

На экране сообщение от Леши:

Здравствуй. Как дела?

Как у клеща на большой и толстой собаке! Просто сто из ста.

Уверена, мой недавний вечерний звонок не дает бывшему мужу покоя, но сейчас даже его забота ощущается трезвонящим раздражающим колокольчиком.

Глянув на время — одиннадцатый час утра, блокирую телефон, решая не отвечать Леше, потому что состояние такое — «с кем-нибудь погавкаться», а бывший муж не тот человек, на кого можно спустить своих взбешенных чертей.

Моя ладонь не успевает донести до тумбочки телефон, который взвивается входящим сигналом.

Леша, ну елки-моталки, уймись!

С внутренним скрипом и наружным стоном возвращаю к лицу экран, и мои глаза округляются, когда вижу имя звонящего.

Секунды мне хватает, чтобы понять — Баровски настолько постарался меня растрясти, что лучше момента для злободневного, назревавшего несколько дней разговора и быть не может.

Набрав в грудь стылого воздуха, принимаю звонок:

— Алло…

— Здравствуйте. Я… Алина Князева, — раздается в трубке голос, к которому прислушиваюсь, кажется, всем своим телом. Мозг ювелирно проводит ровную линию, сопоставляя слуховую информацию с визуальной, и картинка вырисовывается более чем реалистичная. Настолько объемная, как в 3 D, что приходится согласиться — мелодичный голос соответствует внешности девушки, чьи фотографии видела в соцсети. — Вас обо мне предупреждали. Должны были. Вы мой адвокат… — запальчиво тараторит она.

Моего первоначального запала хватает, чтобы дослушать ее приветственную речь до конца, и на последнем аккорде понять — я переоценила себя. Слышать женщину, с которой мой бывший муж спал, — не самое приятное развлечение после сна, как и задумываться, сколько женщин побывало в постели Баровски после меня. Но я думаю! И уверена, что немало, ведь когда-то даже наш брак не стал для него помехой.

Сглотнув остро-перечный привкус во рту, отзываюсь с запозданием:

— Здравствуйте…

Банальное и привычное «приятно познакомиться» едва не соскакивает с языка, но в последний момент я замолкаю.

«Приятно познакомиться». Звучит как насмешка. Для нас обеих.

Ни черта приятного в этом нет.

— Да, я проинформирована. Собиралась связаться с вами чуть позже, — сообщаю дежурным рабочим голосом, транслируя внешнюю сдержанность, которая не имеет ничего общего с моим внутренним состоянием.

Я не хочу во всем этом вариться. Не хочу! Ни слышать эту женщину, ни видеть Баровски, ни знать, что не так с их браком!

Я домой хочу. И снова забыть. Один раз у меня получилось. Второй раз всегда легче.

— Я не вовремя? — спрашивает Князева вкрадчиво. Ее интонации пропитаны неловкостью и скованностью, и я на мгновение задумываюсь — кто или что могло заставить девушку во всё это ввязаться? Или ей настолько плевать? Может, действительно ничего сверхъестественного нет в том, что одна бывшая жена защищает вторую? Может, это я всё усложняю, а нужно быть проще? Поржать вместе с ней над ситуацией, а потом обсудить, как будем наказывать одного на двоих бывшего мужа? Так это должно быть?

— Нет, всё в порядке, — заверяю, в который раз наступая себе на горло. — Алина, вы же в курсе, что Дмитрий Янович — мой бывший муж? — спрашиваю в лоб. Спрашиваю бестактно! Наверное, потому что малодушно жду от нее «самоотвода». Мне было бы легче, если бы от меня отказались, но вопреки Князева произносит:

— Я знаю.

И не смущает?

Судя по всему — нет, ведь ее голос даже не дрогнул, когда она отвечала, а я теперь и не знаю, радоваться оттого или нет.

— Это надолго? — следом прилетает вопрос.

— Что именно? — уточняю.

— Весь этот процесс. Хотелось бы побыстрее… — произносит Алина, впервые выдавая эмоцию в отношении Баровски.

Побыстрее…

— Зависит от многих факторов. В первую очередь от вашего с Дмитрием Яновичем желания ускорить этот процесс, — выдаю стандартный набор слов.

— Я готова, — быстро заверяет девушка.

Похвально — что сказать. Мне бы стоило придерживаться того же маршрута.

— Алина, я веду ваш процесс ровно до приезда Айматова Дамира Тимуровича. Потом я возьму самоотвод, и вами займется он, но прежде я постараюсь максимально ускорить бракоразводную процедуру, — сообщаю дежурно, надеясь, что хотя бы половину из сказанного мною она поняла.

— Меня предупредили.

— Ну раз вас всё устраивает, тогда давайте я доведу до вас условия мирного соглашения, на которое противная сторона процесса согласна в случае, если вы примите эти условия, — делаю паузу, давая Князевой время на обработку информации. — Дмитрий Янович готов передать в вашу собственность квартиру в Хамовниках взамен на дом на Новой Риге.

— Что? — возмущенно вскрикивает Алина. — Нет, мне не нужна его квартира! Этот дом и мой тоже, мы вместе его покупали. С какой стати я должна его отдавать?

А говорила, что готова…

Расторжение брака — сложный процесс, а раздел имущества — и вовсе поле ожесточённого боя, где все горит, полыхает, взрывается.

— Что означает — покупали вместе? В покупку дома вы вкладывали свои собственные средства? — уточняю я.

— Н-нет… — мнется Алина, — за него платил Дима, но мы же купили его в браке! Мы собирались там жить!

Н-да, аргументы — так себе.

— И что же случилось потом?

В трубке повисает напряженная тишина, разбавляемая лишь громким сопением Князевой.

— Я подала на развод, — тихо сообщает она.

— Что побудило вас на это?

На мгновение мне кажется, что мы обе не дышим. Она — потому что не решается озвучить причину развода вслух, я — потому что, как бы себя не обманывала, хочу знать эту причину.

Князева молчит. Мне не впервой сталкиваться с подобным молчанием, оно часть моей работы. Открываться чужому, незнакомому человеку, доверять ему личное, может, где-то болезненно-сокровенное, — всегда сложно. Но без этого никуда, ведь адвокат обязан знать правду, чтобы на суде убедительно врать.

— Алина, вы должны быть со мной откровенны. Я ни раз буду задавать вам неудобные вопросы, но от этого зависит, насколько быстро мы добьемся позитивного для вас результата, — разъясняю. — Заявление на расторжение брака подали вы. Что послужило причиной?

В моей голове звучит барабанная дробь. Я каждой клеткой своего тела жду вскрытия тайны, которую так рьяно лелеяли Баровски и Лебедев.

— Я… у меня появился другой мужчина, — с вызовом в голосе признается Алина.

Твою мать.

Сектор приз на барабане, Ольга Валерьевна!

Ошеломленно пялюсь на свои ледяные пальцы на ногах, выглядывающие из-под одеяла. В груди подобно чернильной кляксе расползается чувство откуда-то взявшейся вины перед Баровски за то, что обвинила его в измене, но оно несравнимо с чувством обиды, разочарования в себе и какой-то сугубо женской неполноценности от того, что с ней у него не возникло желания махать членом на стороне.

В груди больно. Так больно, что трудно дышать.

— Я вас поняла, — комментирую, взяв себя в руки, — как и то, что принимать условия мирного соглашения вы не собираетесь.

— Я собираюсь! — взволнованно повышает голос Князева. — Я не хочу ругаться с Димой, не хочу с ним конфликтовать.

— Речь шла не об этом. Я говорила о доме на Новой Риге, уступать который вы не намерены. Так?

— А-а… Да, дом я не отдам, — решительно подтверждает.

— Ясно, — выдыхаю, уже заведомо зная, что легким этот процесс не будет. С учетом новых вводных дело выглядит как среднестатистический имущественный спор, а брачным контрактом остается лишь подтереть задницу. — Алина, я сейчас задам вам не самый приятный вопрос, но для того, чтобы я понимала куда дальше двигаться, я должна кое-что знать. Как вы думаете, были ли у господина Баровски отношения на стороне?

— Я не понимаю… — растерянно произносит она. — Вы спрашиваете, изменял ли мне Дима?

— Да.

— Я не знаю… В последнее время мы не жили вместе. Я живу на Кипре, Дима в Москве…

— А когда жили вместе?

— Нет, — отвечает на выдохе Князева. — Дима… он… он не такой…

Я слышу виноватые нотки и легкую дрожь в ее голосе, как и мужское бормотание на заднем фоне. Всё это я пропускаю мимо ушей, ведь оброненная Алиной фраза «он не такой» сдавливает ребра. Ковыряет под ними мерзким слизким червем, разбивает всмятку присущее каждой женщине естественное желание быть особенной, быть достойной, а не той самой, с которой «он такой».

На автомате обещаю Князевой подготовить исковое требование для суда. Прощаюсь и кладу трубку с полным ощущением, что меня поимели, причем не физически, а морально. Я чувствую ломоту в теле и тяжесть в голове, боль в которой никуда не исчезла. Она стала сильнее, настойчивее, упрямой.

Ближе к обеду с непрекращающейся пульсацией в висках я пишу Лебедеву сообщение и прошу о встрече. Мы договариваемся на утро следующего дня, но оно наступает для меня глубокой ночью, когда просыпаюсь от сотрясающего тело озноба и ощущения словно мне перекрыли кислород.

Мне нечем дышать. Нос заложен, и я, как выброшенная океаном на берег рыба, хватаю ртом воздух, но он настолько обжигающе-холодный, что от него першит в горле.

Теперь я хотя бы понимаю, что выпитый бокал вина не имеет отношения к моему вчерашнему паршивому состоянию. Я тупо и так не вовремя простыла. Предупреждаю Лебедева об этом и прошу перенести нашу встречу до лучших времен.

Меня колошматит и трясет.

Зарывшись с носом в одеяло, отрубаюсь за секунду.