Глава 24

Дмитрий

Я прохожу мимо ресепшена в холле не сбавляя скорости. Два часа назад моя физиономия уже маячила перед глазами девчонок — администраторов, и сейчас они молча провожают меня «гостеприимными» взглядами.

К лифту подхожу беспрепятственно. Мое свободное перемещение по отелю обеспечено отнюдь не узнаваемостью. По большей части для женского пола я просто мужик посимпатичнее обезьяны, а для главного менеджера гостиницы — спонсор билетов на футбольные матчи. В первый раз, когда притащился сюда с кофе, я отделался двумя билетами с местами в стандарт-зоне, сегодня — ложей на две персоны.

Я не часто пользуюсь своей узнаваемостью. Во-первых, я сделал максимально для того, чтобы моя узнаваемость касалась ограниченного числа людей, а, во-вторых, если и приходится применить «связи», то я предпочитаю не оставаться в долгу.

Лифт доставляет меня на пятый этаж через минуту.

В коридоре пусто. Звуки моих быстрых шагов, несмотря на ноющее колено, и шелест пакетов разбавляют стоящую тут тишину.

Взгляд моей матери, которым она сопровождала мои резкие движения, пока кидал в пакет всё, что попадалось под руку, был слишком красноречивым. Слишком понимающим, но умение не задавать лишних вопросов в тот момент, когда знаешь, что ответы на них не получишь, — делает мою родительницу уникальной женщиной.

Молча и без комментариев она помогла привести балаган в пакете в полный порядок, отсортировав контейнер с куриным бульоном, приготовленный отцом, от хлеба и овощной нарезки.

Уверен, вопросы в голове моей матери правильные. Особенно после того, как ее сын побывал на кофейной кухне и не убрал за собой тот хаос, который оставил после тщетной попытки накормить Олю. В тот день впервые за последние месяцы у меня возникло желание приготовить что-то своими руками. В тот день я впервые привел женщину в святая-святых моих родителей.

Если у матери теперь и есть на мой счет пара невысказанных вопросов, то к себе у меня их до хрена.

К тридцати годам человек должен четко понимать — что он может, что хочет, и точно знать — как может и хочет. Мне тридцать, но у меня те же яйца как в двадцать, только вид сбоку. Другими словами ни черта не изменилось. Я как и восемь лет назад реагирую на Оленьку как кошак на кошачью мяту.

Однажды эта женщина «отымела» меня с лихвой, я тоже в долгу не остался. Счет у нас, может, и неравный, но точку мы поставили семь лет назад вместе. Жирную и по обоюдному согласию. Никакого многоточия в той короткой истории не было. Никакого продолжения. Семь лет — достаточный срок, чтобы «вырасти», и я действительно продолжил жить без оглядки на прошлое.

Я не знаю, для чего сейчас всё это делаю. Для какой конечной цели стою перед дверью с пакетами с лекарствами и едой для женщины, которая семь лет назад беспощадно проехалась по мне и моим принципам катком. Но я, как тогда, как и в любой другой раз, хочу ее не меньше. Хочу сейчас. Хочу как в первый день нашей встречи. Хочу со злостью. С той злостью, которую так и не успел выплеснуть в полном размере. Глупо было верить, что я успокоился. Всё живо. Всё, что казалось спящим ульем, — теперь разворошенный пчелиный рой, и он гудит во мне: в голове, в крови и под кожей.

Напрасно я думал, что мудрость — это привилегия возраста. Придурок, коим являюсь, с возрастом не становится мудрецом. Он становится старым придурком. В моем случае это работает так.

Делаю по двери два предупреждающих стука. Затем еще несколько. Два часа назад Оля открыла гораздо быстрее, и у меня закрадывается мысль, что в номере ее нет прежде, чем дверь медленно распахивается.

Ворот ее белого халата слегка сполз с округлого женственного плеча. На голове у Оли взбитое сено. Руки безжизненно висят вдоль тела. Она выглядит так, будто я выдернул ее из сна.

Два часа назад она была бодрее. Сейчас её взгляд мутный, веки полуприкрыты, но даже в таком случае я понимаю, что мое очередное появление она оценила.

— Как тебе каждый раз удаётся сюда попадать? — спрашивает она равнодушно. Настолько индифферентно, что даже пугает. Два часа назад она выглядела тоже паршиво, но способность кусаться и давать мне отпор не вынуждали меня бить тревогу, сейчас же… Черт, под ложечкой у меня что-то сосет.

— У меня улыбка красивая, — роняю и вхожу в номер.

— Разве я тебя приглашала? — интересуется Оля всё тем же бесцветным тоном.

Это вялое сопротивление преодолеваю за секунду. Прохожу вглубь комнаты, на ходу вопрошающе отвечая:

— Разве я когда-нибудь ждал твоего приглашения?

За спиной слышу Олино невнятное фырканье и как закрывается дверь.

В ее номере тоска непроглядная. Мрак и сырость. Перемешанные между собой запахи усугубляют обстановку, которая похожа на ту, когда человек решил умереть.

Всколоченная постель. На тумбочке лекарства и кружка, на дне которой стынут остатки чая. Рядом нетронутый сэндвич.

— Всё изучил? — вяло спрашивает Оля.

Оборачиваюсь к ней.

Она стоит в дверном проеме. Даже во мраке комнаты я вижу ненормальную бледность на ее лице и синие пятна под глазами.

— Почему ты не поела? — киваю на бутерброд.

— Претендуешь? Можешь съесть, мне не жалко, — равнодушно отзывается она.

Оставляю иронию без комментария, водружая на стол пакеты.

— Что ты притащил? — уточняет Оля.

— То, что быстро поставит тебя на ноги.

— Просекко? — хмыкает она тихо.

— С просекко могу предложить только клизму.

Две секунды я жду ответку, а когда она не поступает, поворачиваюсь к Оле. Обняв себя руками, она шаркает, едва передвигая ногами, к кровати. Забирается в постель и прячется под одеялом, оставляя торчать только нос.

Сталкиваемся взглядами.

Я сглатываю. Не знаю, что она видит во мне, когда медленно водит по моему лицу покрасневшими мутно-стеклянными глазами, но лично у меня, блядь, в грудине сжимается. Ребра стягивает жгутом, глядя на Олю — маленькую и беззащитную, но готовую даже сейчас обессиленно сражаться.

Этой женщине даже стараться не нужно, чтобы уложить меня на лопатки. Просто вот так смотреть. Отрешенно, без фейерверков в глазах. Без желания понравиться, без макияжа и… чем там обычно женщины покоряют? Просто вот так смотреть. Только на меня-идиота.

Без понятия, что со мной не так. Уверен, умные люди знают название моему ебантизму, я же только догадываюсь.

— Тебе надо поесть, — говорю ей, глядя в глаза. — Я принес куриный бульон.

Брови Оли слегка приподнимаются, и я жду соответствующий саркастичный комментарий в духе пани Баровски, но она лишь красноречиво отворачивается от меня.

— Не-е-е-е, — тяну я, — не прокатит. Если ты решила отдать богу душу от голода, давай только не в мою смену. Тебе еще меня разводить. Так что тебе придется поесть, а мне лишний плюс в карму не помешает, — произношу, смотря на свернувшуюся в комок Олю. Она не шевелится. — Оля?

Подхожу и склоняюсь над ней.

— Оля… — снова тихо зову.

Ноль реакции.

Осторожно прикасаюсь к бугорку, что под одеялом должно быть плечом, и в ладонь мне толкается крупная дрожь, которая сотрясает ее тело.

Олю трясет беспощадно. Прикладываю ладонь ко лбу и обжигаюсь — он раскаленный. Словно коснулся костра.

— Оля, — тормошу ее за плечо, — у тебя температура…

Она мычит, что-то невнятно бормочет, пока страх скатывается по моему позвоночнику к пяткам.

Переворачиваю ее к себе лицом. Оно красное у нее, как томатная паста.

— Оля! — зову громче.

Пульс у меня охреневает. Долбит не хуже, чем в самую лютую тренировку. Под воротником форменной мастерки скопилась потная влага.

Следующая попытка дозваться увенчивается успехом — Оля с трудом открывает глаза, и я нависаю над ней, ловя её осоловелый взгляд и вынуждая сфокусироваться на себе.

— Оля, у тебя температура. У тебя есть какие-то таблетки?

Я отвешиваю себе мысленный подзатыльник, потому что, помимо всякой фигни вроде витаминов и гематогена, не взял ничего нужного. Но я не подозревал, что все настолько серьезно.

Оля медленно кивает. Высунув руку из-под одеяла, показывает на пакет на прикроватной тумбочке.

— Там, — стуча зубами произносит.

С шилом в заднице я пытаюсь разобраться со скромной «походной» аптечкой и нахожу более-менее подходящее под жаропонижающее средство.

В груди тяжесть. Не перестаю чувствовать ее, пока ищу, чем можно было бы запить лекарство, пока звоню на ресепшен и ору в трубку, требуя срочно принести теплой воды.

Когда Оля выпивает таблетку, я кутаю ее в одеяло и не нахожу себе места, глядя, как ее лихорадит. Хожу взад-вперед, трогаю ее лоб, жду, блядь, пока гребаная таблетка подействует.

Я ни черта не знаю, когда Олю отпустит. Каждая минута ожидания тянется черепахой, а бездействовать я не привык.

Чеку срывает, когда, найдя меня взглядом, Оля шепчет сухими губами:

— Х-холодно, Дим… М-мне о-очень холодно…

Твою мать.

Я не помню, что со мной делала мама, когда я мелким болел. Может, она выставляла меня в мороз на балкон, чтобы сбить температуру, но сделать сейчас что-то подобное, пока Олю сотрясает ознобом, я не могу.

Рывком расстёгиваю молнию на олимпийке. Снимаю её за секунду и бросаю на стул. Туда же, стянув, отправляю футболку.

Обойдя кровать с другой стороны, забираюсь в постель и, отбросив край одеяла, притягиваю дрожащую Олю, прижимая к себе спиной…