Глава 25

Ольга

Дрожь сбивает дыхание. Оно тоже дрожит, и я не уверена, что причина тому простуда.

Грохочущий стук своего сердца я чувствую в каждой клетке. Между нашими телами ни миллиметра, сквозь ткань халата спиной ощущаю жар, исходящий от его груди. Широкая раскрытая ладонь давит мне на живот, по которому расползаются раскаленные мурашки, а его тяжелое дыхание застревает в моих запутанных волосах на макушке.

Взволнованно вожу глазами по темной комнате.

Я хочу возмутиться. Обязана это сделать! Должна сопротивляться или сделать хоть что-то, чтобы прекратить этот опасный контакт, но я не двигаюсь, понимая, что в данную секунду предаю сама себя, позволяя малодушно и бессовестно льнуть к источнику тепла. Я не могу отказаться. Не могу, когда леденящая тряска угрожает раскрошить зубы, которые от холода бесконтрольно стучат.

В голове густой туман, поэтому мне достаточно всего лишь убедить себя в эгоизме, чтобы оставить сопротивление на потом и ждать, когда температура спадет.

И я жду. Молча и глядя в одну точку. Слушая мужское дыхание за спиной и не позволяя себе думать, что это… его дыхание. Это его рука лежит на моем животе, его тело повторяет изгибы моего, а шумный вдох на макушке, а потом еще и еще один заставляет не сомневаться, что дышит он мной, вдыхает мой запах, запах моих волос.

Я не позволяю себе думать об этом.

Крепко, до рези зажмуриваюсь, чувствуя, как из уголка глаза скатывается слеза и тонет в подушке.

Дима убирает руку с моего живота и перемещает её мне на лоб. Шумно вздохнув, возвращает ладонь обратно, возвращает тепло на обсыпанную колючими мурашками кожу.

Я хочу плакать. От этой непрошеной заботы, от жалости к себе и беспомощности, от того, что слабовольно испытываю неправильные удовольствие и комфорт. Но я капризно не разрешаю себе в них раствориться. Не разрешаю закрыть глаза, боясь отключиться, не разрешаю себе ничего, кроме эгоистичного пользования теплом, что успокаивает дрожащее тело, но не согревает холодную душу.

Прислушиваюсь к мерному дыханию за спиной, чувствуя, как поднимается и опускается его грудная клетка, ощущаю ритмичный пульс, толкающийся мне между лопаток.

Еще одна слеза влажной солью расползается по подушке. За ней, взявшись за руки, еще две. А потом они скатываются друг за другом.

Я не хочу вспоминать его тело. И запоминать тоже не хочу. Когда-то его тело сводило меня с ума. Его кожа — загорелая, гладкая, с мелкими мурашками от моих прикосновений.

Сглатываю. Сглатываю несколько раз. И слезы, и сопли, и комок из знакомой желчи в горле.

Не хочу знать, какое сейчас у него тело, не хочу знать его запах, который грозиться забраться в легкие, но, к счастью, у меня нет обоняния.

Эта близость пугающая, сжигающая остатки самообладания, и я всхлипываю. Утыкаюсь лицом в подушку, чтобы подавить еще один всхлип.

— Оля… — слышу над собой взволнованный голос Димы, и всхлипы канонадой вырываются из меня. — Оля! — зовет громче.

Он тормошит меня за плечо, пытается перевернуть, но я упрямо цепляюсь за подушку и прячу в ней лицо, залитое обжигающими слезами.

— Блядь… — звучит шумное над головой. Взвинченное, разраженное, металлически звенящее!

Через две секунды попытки перевернуть меня повторяются, но я изо всех сил сопротивляюсь. Я не хочу, чтобы он видел мои слезы. Не хочу, чтобы знал — я тоже умею плакать. Кусачая, шипящая, колючая Оля плачет из-за него! Все мои слезы только из-за него! Каждая пролитая слеза о нем! А он… он не достоин ни капли.

Сильным рукам удается оторвать меня от подушки и перевернуть на бок. Дима снова прижимается обнаженной грудью к моей спине, пока я дергаю ногами, извиваюсь, всеми силами стараясь сбросить железные тиски, в которые заключает меня бывший муж рукой, перехватывая мое запястье и прижимая ладонь к матрасу.

— Ненавижу! Ненавижу тебя, — шиплю, барахтаясь в уже распахнутом халате и под весом его тяжелого тела.

— Я знаю, любимая, знаю… — успокаивающе шепчет между ушком и плечом, обжигая дыханием, словами и губами, которыми касается моей шеи там, где беспокойно пульсирует венка, — тш-ш-ш…

— Не хочу, я не хочу, — еложу, поджимаю плечо. Хочу сбросить с себя его губы, скользящие вдоль шейной жилки к скуле. Я не желаю этих ощущений, ласкающих прикосновений чужого, не моего, несвободного мужчины, но вынуждающих пылать мое лицо не от температуры. От расползающегося по телу возбуждения, которое не просила, не заказывала. Которое постыдно-дразнящей, умоляющей, требующей большего щекоткой концентрируется внизу моего живота.

— Оля… — хрипло стонет Дима мне в волосы, — м-м-м…

Я зажмуриваюсь, словно это поможет не слышать его голоса, не чувствовать упирающейся мне в копчик внушительной твердости, в которую бесстыдно, бессовестно, развязно вжимаюсь.

— Нет… я не хочу, — мычу, когда ладонь бывшего мужа забирается под ворот халата и бесцеремонно, грубо сжимает мою грудь.

Из меня вырывается стон.

Язык Димы скользит по скуле к виску, слизывая соленые дорожки слез, пока я выгибаюсь и озабоченной безмозглой дурой трусь задницей о его бессовестный член.

— Оля, м-м-м… — надсадно шепчет он, — Оленька…

— Не надо, — плачу я, — нет… — протестую, но покорно отвожу бедро, позволяя мужским горячим пальцам спуститься к резинке моих трусов, а потом сползти ниже и коснуться меня там через ткань.

Я закусываю нижнюю губу и гашу стон. Стон дикого стыда, упорного протеста, разноцветного удовольствия и тихой мольбы не останавливаться.

Дима шумно и часто дышит. Толкается бедрами, пока его пальцы творят со мной запредельное, невыносимо-мучительное, сладкое до безобразия и вынуждающее подаваться навстречу этим запретным ласкам.

Не сдерживаюсь и бесстыже стону, когда ритм пальцев подхватывает бескомпромиссный влажный язык Баровски, ласкающий раковину моего ушка. Облизывает ее, прикусывает мочку, которую после всасывает в рот, отчего меня смывает волной запрещенно-преступного наслаждения.

— Дима… — стону я, чувствуя, как скоро сорвусь. Ощущения на грани перемешиваются, образуя один горячий шаровой сгусток внизу живота, и я цепляюсь за его руку. Накрываю своей, требуя остановиться, пока в наши ладони пульсирует мое удовольствие.

Шумно дыша, Дима не двигается до тех пор, пока меня не отпускает, а потом я чувствую, как матрас прогибается. Слышу быстрые шаги. Щелчок выключателя в ванной, а после звуки включенной воды.

Крепко стискиваю веки, прогоняя лезущие под них картинки того, что там сейчас делает Дима, и позволяя обрушиться на себя опустошению. Неминуемому, густому, тяжелому. Несущему холод разочарования в себе, запредельный стыд, злость и обиду…

Всё стихает на мгновение, после которого снова слышу щелчок выключателя и шаги. В этот раз медленные, опасливые, сомневающиеся.

— Оля… — тихо звучит хриплый голос бывшего мужа.

— Уходи.

— Оль…

— Убирайся! — кричу, чувствуя, как слезы опять подступают к горлу.

Я не хочу смотреть на него, смотреть в глаза. Не хочу разговоров, где мы будем обсуждать — как же так вышло и что делать дальше. Я ненавижу себя, что позволила этому случиться, и ненавижу его за то, что не остановил. Но я больше никогда… ни за что не разрешу ему к себе прикоснуться. Никогда!

Дима молчит, и это молчание неподъемное для опустошенной меня.

Прислушиваюсь к торопливым шагам. На периферии зрения вижу спину Баровски, и как резкими движениями он пытается запрыгнуть в футболку.

Засунув подмышку олимпийку, срывается к двери, на ходу сообщая:

— Отправлю к тебе врача.

Как только за ним закрывается дверь, я подтягиваю к груди колени и, свернувшись эмбрионом, долго реву…