Глава 27

Семь лет назад. Март

Дмитрий

— Проспал… — вру я не краснея. А стоило бы…

— Проспал? — взрывается Борис, впиваясь в меня острым, как бритва, взглядом. — Ты сейчас реально смотришь мне в глаза и говоришь, что проспал? — верещит он, уперев руки в бока, как строгая мамочка. — Я же не ослышался? — прикладывает ладонь к уху. — Проспал фотосъёмку, о которой я тебе неделю талдычил? — у Аверина чуть ли ни слюни изо рта брызжут, пока я расслабленно сижу в кресле конференц-зала нашей домашней Арены, где мой агент перехватил меня, чтобы в очередной раз вправить мозги. — Дима, иногда мне кажется, что ты забываешься, мой мальчик, — качает он головой. — Ты понимаешь, что подставил меня? Я задницу рвал, договаривался с людьми, которых ты… — тычет в меня пальцем, — тоже подставил. Вчера мы тебя три часа прождали, пока ты не брал трубку, потому что… — замолкает, шумно втянув ноздрями воздух, маскируя крепкое словцо, которого я достоин, — спал! — всплескивает руками. — Это безответственно, Дима. Бессовестно!

Я молчу и не спорю. Смотрю на побагровевшее лицо Аверина и думаю, что в самом деле иногда перегибаю. Не знаю, кто бы еще со мной носился как с яйцом. Не за бесплатно, конечно, но тем не менее.

Борис сопит. Смотрит на меня как на существо недоразвитое. Или деградирующее. Мне кажется, я таким становлюсь рядом с Олей. Мозги напрочь отключаются. Остаются одни животные инстинкты.

Не проспал я вчера. Тупо забил. Проснулся утром, рядом Оленька вся такая молочная, теплая, ароматная. Мне было достаточно ее закусанной губки и единственного «Останься», чтобы слететь с тормозов. Мы трахались как звери. Секс с Олей — это битва, попытки обуздать необузданное. Настоящий пожар, который устраиваем вместе. И сгораем в нем тоже вместе.

— Я стараюсь для тебя, — продолжает отчитывать меня Аверин, — а ты спускаешь к херам все мои старания!

— Извини. Ты всё уладил? — уточняю сдержанно.

Борис взрывается.

— Разумеется! — повышает голос, кажется, до своего максимума. — Как в любой другой раз…

Он имеет в виду мои побеги с базы.

— Мне казалось, это твоя работа… — веду плечом.

— Да! — едко усмехается Боря. — Но я не всесилен! Когда-нибудь… если ты не возьмешься за ум, — стучит указательным пальцем себе по виску, — случится момент, когда даже я не смогу прикрыть твою задницу. Помяни мое слово.

— Не преувеличивай, — усмехнувшись, стучу костяшками пальцев по деревянному столу.

— Ты лучше по голове себе постучи. Может, поможет, и мозги на место встанут, — фыркает Боря, который уже начал остывать. — Не понимаю, как тебя еще кто-то хочет… — бормочет под нос.

Сдвинувшись на край кресла и подавшись корпусом вперед, спрашиваю:

— В смысле?

— Поразмысли! — язвит Аверин и толкает ко мне папку, которая несется по столу, — на вот, ознакомься.

Ловлю ее, прихлопнув ладонью.

Дыхание сбивается, а пульс разгоняется настолько, что слышу его в ушах, когда смотрю на типовой контракт-предложение о моем выкупе клубом, который стоит на первом месте в турнирной таблице.

Глаза начинает щипать.

Поднимаю лицо и взглядом провожаю фигуру Аверина, направляющегося к окну.

— Это шутка? — хрипло спрашиваю у него.

— Не помню, когда в последний раз я шутил, — спрятав ладони в карманы брюк, отзывается он. — На днях со мной связалось руководство клуба, — извещает, стоя ко мне спиной и глядя в окно, — они готовы выкупить тебя в летнее трансферное окно. До сих пор не понимаю, чем ты им приглянулся, — цедит. — В начале сезона ты был лучшим, сейчас… обычный середняк. Но, видимо, там не дураки и видят твой потенциал, который ты, — оборачивается, — бездарно проебываешь.

Мотнув головой, я сбрасываю секундное оцепенение.

— Меня перекупают? — вероятно, я спрашиваю не то, что должен в подобной ситуации, раз у Аверина за секунду каменеет лицо. — А Заболоцкий знает?

— Никто пока не знает. О таком не орут налево и направо.

— Хорошо, — выдыхаю. — Но мне надо всё обдумать. Я же имею право отказаться?

— Да о чем тут думать, Дима?! — вскипает Борис. Подлетает ко мне за секунду. Опирается одной ладонью в стол, другой — в спинку кресла, заключая меня в кольцо. — Конечно, ты можешь отказаться! Но этот контракт, — кивает на папку в моей ладони, — совсем другие бабки, другие перспективы. То, что ты сейчас получаешь… благодаря мне, — уточняет, — сущие копейки по сравнению с тем, что тебе предлагают, — разъясняет как тупому. — Поэтому, мой мальчик, просто хорошо играй, мать твою. Попадай хотя бы изредка по мячу, а не хуи пинай. А то к летнему коридору с тобой уже и не захотят иметь дело.

— Не уверен, что захочу я… — поднимаюсь с кресла, вынуждая Аверина выпрямиться и отойти от меня на пару шагов. — Мне на поле пора.

Я понимаю, что такими предложениями не разбрасываются и, когда клубы договариваются о купле-продаже, игрока спрашивают в последнюю очередь, но… Но, черт, я чуть больше года играю в своем клубе, меня здесь всё устраивает — парни из команды, тренер Заболоцкий. И сейчас я меньше всего хочу, чтобы эта информация просочилась куда-нибудь в прессу и стала общеизвестной до того, как я окончательно приму решение о переходе.

Я не испытываю гребаной радости. Ни капли. Наоборот, эта новость оседает камнем в груди. Понимаю, что не должен ощущать себя гадко. Тем более предателем. Не должен чувствовать вину, но я чувствую! Перед Заболоцким, который, когда узнает, не погладит меня по головке. Я стольким обязан ему. Всем его закрытым глазам на мои косяки и тем, что за них не сижу на банке, а играю в основном составе. Потому что он верит в меня. Потому что поверил, когда я был сопляком из никому неизвестной польской команды.

Тяжело вздохнув, выбегаю на поле, где меня приветствуют разминающиеся парни. Мои парни. Мои товарищи.