Глава 31

Ольга

Я почти допила шампанское.

Бросив взгляд на экран телефона, подумываю над тем, чтобы позвонить Лебедеву, который отсутствует уже десять минут. Я не волнуюсь, но так-то время — деньги, ему ли не знать.

Моя рука с фужером замирает в воздухе где-то на полпути до губ. Я смотрю прямо перед собой, чувствуя открытыми участками спины колыхание воздуха, а потом слышу скрежет ножек стула по полу. Кожу плеч и предплечья обсыпает кристаллами мурашек.

Когда среди множества запахов ресторана с легкостью улавливаю знакомый аромат пачули и кардамона, сомневаться не приходиться.

И как только я сразу не догадалась…

Пульс предательски подскакивает. Не понимаю — он так взбесился от того, что я не хочу видеть бывшего мужа или потому что подсознательно желала, чтобы он увидел меня.

Стиснув ножку фужера и повернув голову влево, на периферии зрения замечаю, что Баровски сидит тоже спиной ко мне, и его спинка стула соприкасается со спинкой моего.

Чтобы унять сухость во рту, допиваю шампанское.

— А где Лебедев? — не оборачиваясь и глядя прямо перед собой, спрашиваю сдержанно.

— Он просил передать извинения. Ему пришлось отъехать. Срочные дела, — поясняет Баровски из-за спины.

Можно подумать, я поверю в эту чушь.

Ставлю пустой фужер на стол.

— К твоему адвокату у меня всё больше и больше вопросов, — усмехаюсь я.

— Можешь озвучить их мне. Постараюсь ответить.

Я снова чувствую движение воздуха, касающегося кожи моей спины прохладными волнами.

Когда смотрю левее, вижу заброшенную ногу на ногу Баровски.

— Лучше постарайся в суде! — отзываюсь грубо, ощущая, как в груди начинает раскручиваться спирать раздражения. — А сюда я тебя не приглашала. Ты понимаешь, что мешаешь мне и твоему адвокату работать? — в моем голосе это раздражение слишком очевидно, чтобы его можно было не заметить.

— В ресторане? — хмыкает Дима.

— А это не твое дело, — фыркаю я.

— Разве? То есть моего адвоката пытаются тупо развести, и это не должно меня касаться?

Оборачиваюсь резко.

Бывший муж сидит боком, вальяжно уложив локоть на спинку стула. Его лицо выше моего, и мне приходится слегка приподнять голову, но мы настолько близко друг к другу, что даже при тусклом освещении зала я вижу каждую черточку и неровность на его коже.

— Привет, — растягивает он губы в улыбке, и теперь я вижу еще и долбанные ямочки на гладковыбритом лице.

Я сглатываю и соединяю вместе колени, когда насыщенно карий взгляд Димы медленно сползает и прикасается к моим губам. Прилипает к красной помаде.

Крепко сжимаю ребро спинки стула, в которое вцепилась пальцами. Я снова попадаю в свой номер, в постель, где три дня назад его пальцы ласкали меня внизу, а бессовестные горячие губы успокаивающе лгали: «Я знаю, любимая, знаю…».

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю в ответ на его приветствие.

Глаза Димы лениво отлипают от моих губ. Приподняв уголки своих, он произносит беспечно:

— Пришёл на помощь своему адвокату.

— Не понимаю, за что ты ему платишь, — фыркаю я и отворачиваюсь.

Меня немного потряхивает. Я слышу, как скрипит по мрамору пола стул, а потом подошвы его обуви, ведь через две секунды бывший муж вальяжно устраивается напротив меня. На месте Лебедева.

Мы смотрим друг на друга. На Диме огромный чёрный пиджак. Будто он с чужого плеча и велик ему на несколько размеров, оттого плечи Баровски выглядят неприлично широкими. Между отворотами видна тонкая белая полоска, и судя по глубокому вырезу, в котором болтается цепочка с подвеской в виде монетки, — это обычная нательная майка.

Этот спортшик ему до одури идет, черт возьми!

Спрятав руки под столом, я провожу по бедрам ладонями, стирая с них влагу.

Он разглядывает меня. Не обделяя своим пристальным вниманием ни единого миллиметра моей оголенной кожи. Лицо, шея, плечи, грудь… Она мгновенно тяжелеет, покалывает острыми иголочками, а соски врезаются в тонкую ткань платья. Память услужливо напоминает, какими грубыми, жадными были его прикосновения, когда бывший муж сжимал мою грудь, доводя меня до сумасшествия.

Вспыхнувшее желание прикрыться руками пресекает подошедшая официантка.

Я бесшумно и рвано выдыхаю, мысленно благодаря девушку, которая начинает расставлять перед нами заказанные Лебедевым блюда.

Я дышу сбито и провожаю ее движения расфокусированным, невидящим взглядом.

— Хорошего вечера…. — слышу сквозь вакуумную пробку в ушах и вымучиваю из себя благодарную улыбку официантке.

— Шашлык, «Цезарь», шампанское… Скромный аристократичный набор. Неужели я так мало плачу своему адвокату, что он не в состоянии нормально накормить девушку?

Смотрю на Баровски. Он глумливо водит по сервированному столу глазами, и насмешка в его словах отрезвляет. Выдергивает из вакуума одним импульсивным толчком.

Я ставлю локти на стол. Использую руки как щит, не преследуя цели выставить декольте напоказ.

— Чья бы корова мычала. Твоя попытка меня накормить была еще хуже, — аргументирую железобетонно, имея в виду наш неудавшийся ужин в кофейне его родителей.

Согласно кивнув, Баровски усмехается и не спорит. Секунду кружит по моему лицу задумчивым всё-знаю-понимаю взглядом.

— Я бы хотел всё исправить.

От этой фразы мне становится душно. Лицо горит, словно к нему прилилась вся кровь, в которую вкололи лошадиную дозу «горячего укола».

Я знаю, что Дима хотел этим сказать. Смысл его слов однозначный, он говорит о несостоявшемся ужине, но я — идиотка, раз придаю этим словам слишком много значения.

Всё исправить…

— В этом нет необходимости. — Смотрю ему в глаза.

Запах жареного мяса и курицы из салата не подогревают аппетита. В горле вяжущий, как незрелая хурма, комок из «я бы хотел всё исправить» и «я знаю, любимая, знаю…», и он застрял там, как мучащая кость.

Если бы бывший муж сказал, что хочет исправить прошлое, мой ответ был бы таким же. Всему есть свое время. И срок годности есть даже у ожидания.

Семь лет назад я ждала, что он исправит всё ночью, пока, размазывая по щекам слезы, я сидела в обнимку с бутылкой шампанского и забрасывала его СМС-ками и звонками. Ждала на следующий день… Я хотела, чтобы он всё исправил! Чтобы вернулся домой, обнял мое лицо ладонями, вытер слезы, а потом обозвал меня дурой, раз я поверила словам его гребаного агента. О том, что мой любимый муж предпочел неизвестно где, с кем и как развлекаться вместо того, чтобы приехать домой. Эти слова ржавели во мне, разрастались до черной, бездонной дыры с каждым неотвеченным сообщением, с каждым безответным звонком.

Дима позвонил ближе к полудню следующего дня. Тот разговор раздавил меня. Смял всмятку. Выжег всё, что когда-то сам взрастил во мне — доверие, страсть, любовь, нежность… Я спросила, где он провел ночь, а он не стал отрицать. А потом… я подала заявление на развод. И даже тогда я ждала. Проклинала его футбол, бесилась, злилась, не хотела видеть, но, черт возьми, ждала. Я так его ждала, что ненавидела себя за чертову слабость и зависимость, а он… принял заявление.

Мы развелись так же быстро, как поженились. Семь лет назад я убеждала себя, что смогла бы его простить, сейчас же я понимаю — не смогла бы. Рано или поздно яд во мне отравил бы обоих. Я была слишком эгоистичной, слишком гордой, молодой, вспыльчивой и неопытный для того, чтобы уметь прощать.

Я взяла с него всё. Назло и от злости, от обиды и боли, чтобы навсегда стать в его глазах алчной лицемерной сукой. И сейчас я ничего не хочу исправлять…

На секунду Баровски опускает глаза. Его пальцы тарабанят по столу.

— Я бы рискнул, — произносит, вернув мне взгляд. Хоть он и старается выглядеть невозмутимо, но напряженная линия подбородка демонстрирует совершенно иное. — Кто не рискует, тот не пьет шампанское.

Сглотнув образовавшуюся во рту ржавчину, киваю на расставленные перед ним тарелки:

— Ну тогда приятого аппетита. Извини, не могу составить тебе компанию. Свое шампанское я уже выпила, так что риск в моем случае не оправдан, — стреляю глазами в пустой фужер, а потом замечаю обслуживающую наш столик официантку. — Девушка! — зову её. Она останавливается с полным подносом в руке и вопросительным взглядом, который бросает в Баровски. Если в ее голове и зреет вопрос о том, что изначально мой кавалер выглядел иначе, то озвучивать его она не спешит. — Будьте добры, счет, — прошу и получаю на свою просьбу быстрый кивок.

Я опираюсь спиной о спинку стула. Баровски копирует мою позу, и на его лице больше нет привычного веселья.

Мои ладони холодные и влажные. Кожу то и дело кусает прохладный воздух, гоняемый снующими туда-сюда официантами и проходящими мимо нашего столиками гостями. Вожу глазами по залу.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Баровски. Это вопрос тоже без налета веселья и привычной иронии, но бывший муж обладает удивительной способностью заводить меня с полуоборота, что даже такой миролюбивый вопрос вызывает потребность кусаться.

— Спасибо. Всё отлично. Твоими молитвами, — повернувшись, растягиваю губы в неискренней благодарной улыбке. — Прости, что забыла тебя поблагодарить, — имею в виду врача.

— За что? За доставленное удовольствие?

Под слоем тонального средства мои щеки вспыхивают красной краской негодования. Бросив быстрый взгляд в сторону, оцениваю обстановку. Тот факт, что до нас явно никому нет дела, не успокаивает моего взбесившегося сердцебиения.

— Баровски… — шиплю я, подавшись корпусом вперед.

— Ты кончила, — подавшись вперед аналогично, бывший муж продолжает топить меня в волнах смущения и жгучего желания запустить в его самодовольно-ухмыляющуюся физиономию «Цезарь». С курицей.

— Заткнись.

— Я хочу тебя.

Мой рот открывается в безмолвном крике возмущения. Я цепенею, ощущая, как приливающий к щекам жар сползает ниже и концентрируется огненным давлением внизу живота.

На мгновение теряю дар речи, и вывести меня из состояния шока удается официантке, опускающей на стол корзину со счетом.

— Оплата картой или наличными? — вежливо интересуется она, обращаясь сразу ко всем и одновременно ни к кому.

— Картой, — отзывается Баровски, пока я пытаюсь окончательно взять себя в руки.

Встаю со стула, успев подцепить со спинки пиджак, пока бывший муж оплачивает заказанный мною и Лебедевым ужин. Я стараюсь не думать об этом, да и не смогла бы, потому что Баровски удалось вывести меня из равновесия.

— Может, вам упаковать всё в контейнер? — девушка бросает обеспокоенный взгляд на тарелки, к которым никто не притронулся.

— Ничего не нужно. Мы уже уходим… — твердо произносит Баровски, и от этого заявления я едва не выпускаю из рук сумку.