Глава 32

Ольга

Протест во мне такой силы, что раздражает абсолютно всё: люди, запахи, звуки, взбесившийся стук моего сердца и я сама. Я сама себя раздражаю. В мире больше не найдется ни одного человека, способного довести меня до исступления всего лишь одним своим присутствием или словом. Это Дмитрий Баровски. Так было восемь лет назад, когда мы познакомились, так продолжается и сейчас, и я ничего не могу с этим поделать. Ничего. С ним и для него во мне никогда не было полутонов. Всегда слишком! Всегда на грани, на дичайшем пределе. Если злиться, то до дрожи, ненавидеть — до бешенства, смеяться — до слез из глаз, ругаться — до пены изо рта, а любить… судя по всему, до чертова гроба!

Чуть не забыв, забираю подсолнухи. С них стекает вода прямо по платью, но я игнорирую это недоразумение, пока, вколачивая каблуки в пол, следую к выходу.

Это я ухожу.

Не мы.

Я!

Нет никаких нас! Что бы он себе ни придумал и ни хотел… Что бы ни думала девушка-хостес, провожающая меня пренебрежительно-упрекающим взглядом. Таким многозначительным и кричащим о том, какая я в этом откровенном платье шлюха, которая пришла в ресторан с одним мужчиной, а уходит с другим.

Перекладываю цветы в руку, где на сгибе локтя болтается сумочка, и краем глаза замечаю Баровски, возвращающего «свой» пиджак лысому громиле в белой рубашке около гардероба. Это охранник ресторана.

Господи, мне хочется истерически рассмеяться. Столько напрасных телодвижений… Ради чего?

Толкаю входную дверь. Улица встречает поздними сумерками и порывом ветра, набрасывающимся на оголенные участки моего тела.

Замешкавшись на крыльце у самого входа в ресторан, пытаюсь разогнать россыпь мурашек пиджаком, в рукавах которого путаюсь. Мои движения растрепанные, сумбурные, резкие, пока одеваюсь, но глухой скрип за спиной вынуждает рефлекторно обернуться и увидеть в дверях Баровски.

Между нами пара шагов и преодолевает он их быстрее, чем за секунду. Обхватив меня рукой за талию, сдвигает нас в сторону, пропуская выходящих из ресторана женщину и мужчину.

Поворачиваю лицо к бывшему мужу. Его рука по-прежнему на моей талии, хоть больше мы никому и не мешаем, но мы продолжаем стоять слишком близко друг к другу. Так близко, что аромат его туалетной воды перебивает запах подсолнухов.

Я не хочу заражаться его запахом, не хочу его запах в себе, поэтому стараюсь практически не дышать.

Сейчас на Диме плотная клетчатая рубашка, наброшенная поверх майки. Он смотрит на меня сверху вниз, смотрит словно подтверждает слова, сказанные им в ресторане. О том, что хочет меня.

Мне не приходится сомневаться. Этот огонь в его глазах, как наш собственный код общения, понятен только нам двоим, и я считываю его с легкостью. С такой же легкостью я бы смогла сгореть в этом огне, но теперь я умею пользоваться огнетушителем.

— Отпусти! — предупреждающе шиплю.

Дима тяжело дышит. Его грудная клетка, как зигзаги пульса, ритмично поднимается и опускается, когда произносит серьезно:

— Не могу, — давление его ладони на моей пояснице становится грубее и жестче.

— Да что ты? — наигранно иронично выплевываю я. — Семь лет назад ты легко с этим справился.

Я чувствую, как напрягается его рука, которой прижимает меня к себе. Чувствую, каким одеревеневшим вмиг стало его тело, а взгляд, которым водит по моему лицу, холодным.

— Ты отлично мне помогла в этом, — говорит не менее ледяным тоном.

— Не смей меня обвинять! — взрываюсь я, толкнув его в грудь. — Не смей перекладывать ответственность на одну меня! — ощущая подступившую к глазам влагу, толкаю еще раз и гораздо сильнее. Так, что рука Димы сползает с моей поясницы и мертво повисает вдоль корпуса. — Я ждала тебя, сволочь. Ждала, что ты придешь и хотя бы извинишься, но тебе было плевать. Точно так же, как сейчас ты плюешь на Алину, когда нагло, бессовестно заявляешь, что хочешь меня! Может, тебе напомнить, что официально ты в браке? Хотя о чем я?! — всплескиваю свободной рукой. — Когда этот сущий пустяк тебя останавливал?

Я не собиралась бередить старые раны. Не хотела ворошить прошлое, но оно бьет изнутри кипятком, словно последние семь лет только и ждало этой минуты. Как спящий вулкан, как гнойник под воспаленной кожей.

Меня трясет, но я испытываю извращенное, нездоровое удовольствие, глядя на сжатые кулаки бывшего мужа, на раздувающиеся ноздри и напряженную каменную челюсть. Черт возьми, именно этого мне не хватало! Все семь лет я подсознательно ждала этого момента, чтобы выплюнуть свою боль ему прямо в лицо, чего не смогла сделать там, в прошлом.

Может, только сейчас в нашей истории я ставлю проклятую точку?

Пропустив через легкие сумрачный воздух, бывший муж с шумом выдыхает.

— Мне не было на тебя плевать. Никогда, — цедит он. — Ни единого гребаного раза. Даже когда ты меня продала, я, блядь, с ума по тебе сходил, — он резким движением сдирает с шеи цепочку. — Держи. Кажется, это твое, — с силой вталкивает её мне в ладонь, вынуждая сердце сорваться и с грохотом рвануть вниз.

Тепло кожи, оставленное на монетке, обжигает ладонь, в которой сжимаю подвеску. Горло сковало спазмом, в груди тупая боль, словно получила заслуженный удар в солнечное сплетение, и я не дышу, когда смотрю в спину бывшего мужа, быстрым шагом удаляющегося от меня.

В моей голове труднопроходимая гуща, но верно говорят — опыт не пропьёшь, и цепляться за мимику, интонации или за случайно, на эмоциях сказанное слово уже выработано до рефлекса.

«Даже когда ты меня продавала…»

Я цепляюсь. Цепляюсь за обличительный тон, с которым Дима бросил мне в лоб эту фразу, и она ни разу не случайная. Мы с бывшим мужем прожили в браке чуть больше полгода, из них дни, которые мы провели вместе, по пальцам пересчитать можно, однако я успела узнать, что у Дмитрия Баровски ничего и никогда не бывает случайно.

Я смотрю вслед бывшему мужу. Он тормозит у огромного внедорожника, похожего на космическую станцию, и звук открытия центрального замка оповещает, что это его машина.

Перейти на бег не позволяет узкое в бедрах платье. Я хочу догнать его до того, как он заберется в салон, но мне не приходится рвать в себе жилы, потому что, саданув ладонью по крыше авто, Баровски разворачивается и тараном прет на меня.

Я сбавляю шаг, но не желание воевать. Я заряжена боевыми по самые гланды, и потребность поставить между нами ту самую точку зудящая. Будто от этого зависит вся моя жизнь!

Вопрос «где, когда и на каком базаре я продала бывшего мужа» так и повисает в воздухе набухшим поролоновым облаком, когда он смыкает пальцы вокруг моего запястья. Грубо, сильно, стянув тонкую кожу до боли. Он взбешен, возможно, сейчас даже больше чем я, иначе бы он смог контролировать себя и понимать, что причиняет физическую боль.

Я дергаю руку, сбрасывая его захват.

С секунду мы жжем друг друга глазами.

— Хочешь продолжить? — режет потрескивающий, как свежевыпавший снег, воздух металлом в голосе.

— Иначе я бы не пошла за тобой, — цежу я.

Иначе он бы не вернулся тоже.

Я обхожу Баровски и иду к его машине. Сама. Не дожидаясь приглашения, потому что, несмотря на застланные красной пеленой глаза, я вижу, с каким любопытством смотрят на нас прохожие.

Точно так же не дожидаясь, я рывком дергаю на себя пассажирскую дверь его внедорожника, но прежде чем оказываюсь в салоне, Баровски выхватывает из моих рук цветы и сумку. Захлопывает за мной дверь, отрезая от внешнего мира.

Я слышу возню сзади, слышу, как мои вещи падают на заднее сиденье.

Сунув цепочку с монеткой в карман пиджака, мне удается справиться с ремнём безопасности еще до того, как Баровски садится за руль.

Боевого заряда во мне с лихвой, но не заметить, насколько подходит эта габаритная машина моему бывшему мужу, я не могу. Он смотрится в ней цельно и на своем месте, и я отворачиваюсь к окну, чтобы не растерять накопленный запал, потому что Баровски, безусловно, красивый мужчина. Черт бы его побрал!

Мои глаза округляются, когда за окном замечаю подсолнухи, раскиданные на дороге.

— Ты выбросил мои цветы? — поворачиваюсь к мерзавцу, оглушённая такой своевольной наглостью.

— Они мне не понравились, — хладнокровно отзывается он, глядя в зеркало заднего вида, пока сдает назад.

Ему не понравились?

Из меня вырывается вздох изумления, помноженное на дичайшее возмущение. Я буквально покрываюсь коркой ярости, которая трещит и сверкает, пока со злостью доношу до него:

— Они нравились мне! Какого черта ты распоряжаешься моими вещами? Останови машину! — требую, вывернув шею и глядя на яркие оранжевые всполохи на сером асфальте.

— Что еще тебе нравится? — спрашивает Баровски, и класть он хотел на мое требование. Невозмутимо выкручивает руль, плавно выезжая на широкий проспект, и, помимо включенного поворотника, в салоне слышны скрежет моих зубов и шумного негодующего дыхания.

— Ты идиот? — вглядываюсь в его профиль.

— Ты хотела спросить — ревнивый идиот? — по-прежнему предельно сдержанно выдает он, пока глазами тараню его правую скулу, желваки на которой перекатываются тугими шарами.

— Я спросила то, что спросила, — говорю решительно твердо, но бывшему мужу снова удается запустить по моим венам ток, ведь у него нет никакого права меня ревновать. Черт возьми, нет!

— Дай подумать… — он слегка отклоняет голову вправо, всматриваясь в боковое зеркало, — наверное, да, — перестраивается в правый ряд.

Я изумленно-шокировано хлопаю ресницами, глядя на него, и не могу поверить в то, что слышу. Его поведение доводит меня до белого каления. Я не знаю, каким образом нам удастся поговорить, ведь даже моего профессионального опыта в медиации не хватает, чтобы вывезти Баровски, и боюсь даже загадывать, чем закончиться наш разговор. Не исключаю, что адвокат понадобится мне. По уголовным делам.

— Ты издеваешься? Я не понимаю! Я совершенно тебя не понимаю! Что ты от меня хочешь? Зачем цепляешься, провоцируешь, навязываешь свое общество? Семь лет тебя не интересовало мое существование. Да даже семь лет назад тебя не заботило, каково мне было одной справляться с твоим предательством. А сейчас внезапно тебя стало много в моей жизни. С чего вдруг? — меня словно прорвало, и с каждым выплюнутым словом я ощущающая внутреннее освобождение, но, глядя, какими опасно заостренными стали черты лица Димы, я все равно не останавливаюсь. — Жить стало скучно? — толкаю его в плечо. — Отвечай! — требую. — Что… — меня резко бросает вправо. Я замолкаю, выкинув руку вперед и уперевшись ладонью в приборную панель. — Ты что творишь? — испуганно спрашиваю я, когда понимаю, что с проспекта мы свернули в узкий темный переулок, освещением которого служат лишь наши фары. — Баровски? — рычу с угрозой, наблюдая за тем, как он тормозит, тесно прижавшись к обочине, и глушит двигатель.

От того, какими бесконтрольными и необузданными стали его движения, пока он отстёгивает ремень безопасности, мне хочется вжаться в спинку кресла.

Хлопок двери заставляет съежиться.

Баровски быстро обходит капот машины, и когда он рывком открывает мою дверь и отстегивает меня, мое сердце подскакивает к горлу. Бешенный огонь в потемневших, как самая черная ночь, глазах пугает до дрожи.

Дима дергает меня за локоть, и уже через секунду я чувствую слабость в ногах и грубое давление его ладони на моем затылке.

— Не смей, даже не… — договорить не выходит.

Оттеснив нас к задней пассажирской, бывший муж вжимает меня в дверь спиной и наваливается всем телом, впиваясь в мои губы жалящим, злым поцелуем.

«Я должна его остановить. Прекратить это всё!» — мигает в голове напряженной пульсирующей лампочкой, но в противовес себе я обнимаю Диму за шею, и притягиваю к себе так близко, что практически висну на нем.

Свой собственный стон пугает и разрезает тишину переулка, но даже этот звук не останавливает меня, и я позволяю бескомпромиссному языку сплестись с моим.

Пульс разгоняется до предельно-допустимой скорости, когда Дима целует меня глубже, напористее, будто всю невысказанную злость он направляет в этот поцелуй, и мне приходится схватиться за его плечи, чтобы не упасть от необузданной напористости.

Горячие ладони сползают на мои ягодицы и с силой вдавливают в большое, распалённое тело, давая прочувствовать, вспомнить, какое оно потрясающее. Головокружительная ностальгия по нему заставляет скользить ладонями по груди, по широким плечам, вспоминая и знакомясь с новыми рельефами и мышцами. Его тело прежнее и новое, и я, как дура, стараюсь запомнить каждый миллиметр, потому что вот прямо сейчас… совсем скоро… буквально через секунду… я прекращу это безумство, а пока, всхлипнув, подставляю шею, запрокинув голову назад, мокрым, жадным поцелуям, горячему облизывающему языку, проводящему влажную дорожку от кончика подбородка вдоль шеи, к ямочке у ее основания.

Дима прикусывает кожу, и я развязно, бессовестно стону, шаря по его телу ладонями. Он глухо стонет, сминая мою задницу и толкая в себя, убедительно и бесстыже показывая, как хочет…

Я тоже хочу. Хочу как всегда, как семь лет назад, хочу сильнее, больше…

Это так чертовски знакомо. Там, в прошлом, мы только и делали, что трахались, мы почти не разговаривали.

В двадцать два нам казалось, что секс — это выход из любой ссоры, единственное и эффективное решение проблем, вызов претензиям. Их было много, но каждая принадлежала мне. Все мои претензии мы только так и решали — не умея и не желая по-другому.

Спустя семь лет мы повзрослели. Опыт, возраст, кажется, добавляют мудрости, но ни черта не убавляют глупости.

Ничего не изменилось. Я знаю, что будет дальше, именно поэтому я смыкаю губы, мычу в Димины, требуя остановиться. Отталкиваю от себя, ощущая его напряжённое сопротивление, с которым не позволяет отстраниться, но упрямства, подпитанного его предательством, во мне достаточно, чтобы освободиться и отскочить от Баровски на несколько спасительных метров.

Секс ничего не решит, не исправит. Он сделает хуже, создаст множество проблем, ведь я снова влюблюсь в него! Я будто бы уже делаю это. Или вспоминаю свою влюблённость — я не понимаю, но точно знаю, что любить Дмитрия Баровски — это как подсесть на иглу.

Дима шумно дышит, его дыхание режет воздух безлюдного переулка. Мы здесь только вдвоем, словно в другом мире посреди огромного мегаполиса.

Взгляд бывшего мужа тяжелый, мутный, поплывший, когда смотрит на меня, уперевшись ладонью в крышу внедорожника.

— Так не разговаривают… — сообщаю надсадно, пытаясь привести в норму сбитое дыхание. Хаотичными движениями поправляю пиджак, сползший с плеча, платье, волосы…

— Мне кажется, у нас хорошо получается, — говорит жестко, и в его тоне сочащаяся ирония, которая раздражает.

— Трахаться? — бросаю ему. — Не спорю, с этим у нас никогда не было проблем. Только что будет потом? — спрашиваю с вызовом. — Хочешь отыметь меня прямо здесь, в переулке, задрав платье? А потом? Потом отвезешь в отель? Я продолжу заниматься твоим разводом, как ни в чем не бывало? Так это будет? Или, может быть, пока я здесь, стану на время твоей любовницей?

— Думаешь, такой вариант нам подходит? — произносит он хрипло.

Я взрываюсь.

— Нам ничего не подходит! — выкрикиваю я, и мой голос эхом взмывает ввысь. — Нет никаких нас! Понимаешь? Нас ты предал семь лет назад!

В густо-карих глазах вспыхивает опасный блеск, а через секунду я прилипаю спиной к задней двери машины, потому что Дима нависает надо мной зловещим коршуном.

— Ты ни хрена меня не знала, раз поверила в это дерьмо, — его ладонь рядом с моим лицом, я чувствую исходящую от Димы угрозу, но упрямо, вздернув подбородок, смотрю в его взбешенные глаза.

— Кому, как не собственному мужу, мне было верить? Если не тебе, то кому? — толкаю его в грудь. — Ты прямым текстом дал мне понять, как футболисты умеют праздновать победу! — выкрикиваю ему в лицо.

Дима свирепо сверлит дырку в моем лбу, хмурит задумчиво брови, будто я открыла новую вселенную. Будто сказала что-то новое!

— Я сейчас не врубаюсь, родная… — его тон обманчиво мягкий, но то, с каким хищным бешенством в глазах он носится по моем лицу, делает мои колени ватными.

— Что тебе не понятно? Что в тот день я ждала своего мужа домой, но вместо него ко мне пришел твой агент и открыл мне глаза? Подсказал, как развлекаются футболисты! А потом я звонила тебе всю ночь, писала, ждала, пока ты… гребаный ты мудак, потрахивал непонятно кого и где, потому что… «у мужиков тестостерон и адреналин плещет изо всех щелей!», — цитирую слова бывшего менеджера Баровски, и от этих воспоминаний откуда-то изнутри выползают ядовитой змеёй ревность, обида, злость, разочарование… — Извини, но я не была той, которая приняла бы ту грязь и смирилась, ведь я любила тебя. Любила!