Глава 33

Дмитрий

Ощущение, что где-то и кто-то меня наебал, слишком натуральное. Слишком объемное и масштабное, чтобы его можно было проигнорировать.

То, с каким искренне-обвинительным, полным разочарования и ненависти взглядом Оля вывалила на меня признание, сродни камнепаду.

Я последние семь лет жил с полной уверенностью, что моя бывшая жена больше любила деньги, чем меня. Эта уверенность травила душу и кровь первые годы после нашего развода. Испещряла, сжирала!

Оля слила информацию, которой владела всего пара человек, а потом прихватила с собой всё, что у нас было на тот момент, и я бы отдал больше, потому что в то время в моей жизни ни хрена не стоило дороже нее и моего доверия к ней, которое она продала.

Сейчас я смотрю на бывшую жену в этом сшибающим наповал платье, на размазанную моими губами красную, дьявольскую помаду, на тонкую полупрозрачную кожу шеи, на которой блестят влажные мазки после моего языка. Смотрю на нее, такую красивую до распирающей потребности ревновать, закрывать, прятать для себя, свернуть ей шею оттого, что другие ее видят, злую, распаленную, облизанную мною, и ни черта не могу ухватиться за конец веревки, которой меня, как щенка, дразнят.

Оля смотрит мне в глаза прямо, упрямо, не отводя взгляда, абсолютно уверенная в своей правоте, и смутная тревога и неутешительная догадка уже точат топор по мою душу прежде, чем жестко, может, даже неоправданно грубо, прошу:

— Расскажи мне. Расскажи всё. Кто и когда к тебе приходил, что сказал…

— Тебе не кажется, что с этим требованием ты опоздал на семь лет? — Оля вызывающе вздергивает подбородок. — Когда ты должен был… просто обязан был приехать домой и спросить об этом у меня лично, — выплевывает мне в лицо, и я принимаю этот плевок потому что… блядь… сейчас я понимаю, насколько облажался.

Я на секунду прикрываю глаза, стиснув кулаки и врезаясь ногтями в кожу.

В тот день из аэропорта мы с Авериным сразу поехали в тренерский штаб. Он не соврал, когда сказал, что там меня уже ждали. Руководство клуба и тренер. Особенно он. Я прятал от него глаза, потому что в его взгляде читалось презрение, разочарование и какая-то щемящее, пробирающее до костей, отцовское огорчение.

Меня разъебывали, как сопляка, пока на мой телефон сыпались сообщения от Оли. Одно за другим. Не переставая. Я не мог ей ответить, я не хотел ей отвечать! Я сидел и краснел перед десятком представительных распинающих меня мужиков, но в тот момент думал — чего не хватало моей жене, когда она вывалила информацию гребаному Бочарову.

Я был зол на нее.

Я, блядь, злился, что в череде множества сообщений не было ни слова о том, как интересно моя жена проводит время, пока я ишачу на выездах матчах.

В ту ночь я ночевал на базе. Я не поехал домой, иначе бы сделал только хуже. Так мне тогда казалось. Я хотел перебеситься, и мой агент поддержал меня в этом, пообещав, что всё уладит.

Я позвонил жене на следующей день. В перерыве между тренировками, когда стоял с телефоном у уха и ловил на себе стёбные взгляды пацанов из команды. Олины претензии о том, что я не ночевал дома, казались мне глупыми, нелепыми, ни стоящими и мизинца по сравнению с тем, что она даже не заикнулась о том, что натворила. Я спросил у нее лишь одно — встречалась ли она с журналистом. Она истерила, обвиняла, кричала, что к моему блядству этот вопрос не имеет отношения, но её конечное — да… оно отравило меня, а дальше я с ней не спорил. Дальше мне было все равно, и разубеждать ее в том, что трахал в то время я только любимую жену, — больше не имело смысла.

Я запрокидываю голову и смотрю вверх. Между кирпичными стенами, куда я нас завез, видна черная полоска неба.

— Может быть… — говорю хрипло.

Может, и опоздал.

На удивление, я помню то время досконально. Кажется, поминутно. После телефонного разговора с Олей я неделю не покидал базу. Наверное, тот раз был единственным, когда я не выбрал жену. Подпитываемый разочарованием в ней, злостью и уязвленной гордыней я впервые выбрал работу. Пахал как ишак, доказывал тренеру, что его ставка на меня не была напрасной, но я мог найти время и вырваться с базы. Хотя бы ради того, чтобы посмотреть в глаза Оли и спросить, почему она так поступила — зачем растрепала информацию, которую я просил не разглашать.

— Тогда уже ничего не имеет значения, — роняет Оля устало, — отвези меня в отель, — обойдя справа, она пытается забраться в машину, но я успеваю ухватить ее за локоть и развернуть к себе, грубо притянув к своему лицу так, что ей приходится запрокинуть голову.

— Я злился на тебя! — цежу, сжимая ей руку. — Ты не представляешь, в каком дерьме мне пришлось барахтаться с твоей подачи. Оправдано или нет? Нормально хоть заработала? Не продешевила? — вырывается то, что на самом деле никогда не волновало. Даже семь лет назад меня не интересовало сколько я стою, но сейчас я чувствую себя так, будто мне больше нечего терять. Будто все самое важное я уже давным-давно похерил.

Оля прищуривается. Замирает. Ее рот приоткрывается, потом, мотнув головой, она сжимает губы.

Проходит невыносимо долгая секунда, прежде чем спрашивает:

— О чем ты?

Она исследует мое лицо словно под микроскопом, разбирает его на части.

Внутри вскипаю оттого, что смотрит она на меня как на дебила. Как на долбоеба. Смотрит так, что к ощущению, будто меня знатно отымели, присовокупляется чувство запредельной вины, которая проходится по позвоночнику колючим холодом.

— О том, что ты говоришь о какой-то любви, а потом сдаешь меня с потрохами. Тоже по любви? Что тебе не хватало? Я понять не могу — зачем, Оль?

— Да о чем ты, твою мать, говоришь? — взрывается она и выдергивает локоть.

— О твоей встречи с журналистом! — следом взрываюсь я. — Забыла? То есть ты даже на секунду не задумалась, почему я не пришел домой? Почему не хотел тебя видеть? Или ты надеялась, что я не узнаю?

Взгляд Оли бегает по мне с реактивной скоростью, но вопреки моему ожиданию она спрашивает тихо, чуть дрогнувшим голосом:

— С каким журналистом? Я ни с кем не встречалась. Я не понимаю, я…

— Бочаров, — перебиваю. — Информация о моем переходе в другой клуб. Так понятнее?

Оля хлопает совершенно сухими глазами. Задумывается, и я не знаю, что меня выводит из себя больше — что она так старательно и упорно прикидывается дурой или действительно забыла, почему наш брак развалился.

К гору подкатывает кислота.

— Я не знаю, кто такой Бочаров. Я никому и ничего не рассказывала, — говорит надсадно, смотря мне прямо в глаза, и ее взгляд как удар в живот. Хочу согнуться пополам.

— В тот день, пока ты трахала мой телефон сообщениями, мне натягивали яйца на голову. Весь тренерский штаб с тренером за компанию рожей меня макали в разоблачительную эксклюзивную статью о моем планируемом переходе в другой клуб. Эта новость гремела из каждого пылесоса. Тебе напомнить, как ты призналась, что встречалась с журналистом, который обнародовал эту статью?

Оля слушает внимательно. Словно каждое слово пропускает через внутренний детектор. Хмурится, задумчиво приоткрывает губы. А потом отворачивается. Опускает голову и смотрит себе под ноги. Она берет себе секунды тишины, и я даю их, глядя на слегка ссутуленную спину.

— Я помню, — оборачивается, — на парковке института ко мне действительно подходил какой-то мужчина. Кажется, он просил уговорить тебя на наше совместное интервью. Он предлагал деньги. Но… я просто отказалась и ушла. Я ничего ему не рассказывала… — произносит растерянно, вскинув глубокие, влажно-поблескивающие глаза. Ее взгляд… он расстрельный, он как приговор, и я с головы до ног обтекаю ледяным потом.

Блядь…

— Оля… — делаю к ней шаг, но она резко выставляет ладонь, меня тормозя.

— Нет. Не подходи, — теперь в ее глазах буря. Шквальный ураган. Смертоносный шторм. — Ты… ты решил, что я могла поступить так с тобой? Ты… — голос Оли начинает дрожать, как и подбородок, — правда так решил? Что я… тебя… за деньги? А ты… Ты потом назло? Ты меня наказал? Трахнул кого-то, чтобы наказать?

Желание орать о том, что это не так, вырывается с громким выдохом:

— Оля…

— Ты вколотил гвоздь в наш брак, потому что считал, что я могла так поступить с тобой? — сипит она.

Я с шумом тяну загустевший в этом переулке воздух. Не верить ей сейчас — моя очередная фатальная ошибка. То, с какими покрасневшими глазами, с которых вот-вот готовы сорваться слезы, она смотрит на меня, ожидая ответа, схоже на суд Божий.

— Всё было совсем не так… — я уже не знаю — то ли оправдываюсь, то ли извиняюсь, то ли окончательно дорываю себе могилу. — Никто не знал о моем переходе…

— И ты сделал виноватой меня? — ее голос такой надломленный, что сжимает грудь и то, что таранит по ребрам слева. — Знаешь, Баровски, — она вскидывает дрожащий подбородок, — моя совесть чиста. Потому что я тебя так любила, что ни при каких обстоятельствах не смогла бы сделать тебе больно или как-то навредить. Веришь ты мне или нет, нравится тебе это или не нравится, — мне плевать. А вот ты теперь живи с этой правдой, — Оля с неподдельной злостью бросает мне в лицо эти слова, а потом с яростью дергает заднюю пассажирскую дверь. Через секунду в ее руках появляется сумка, но даже понимание того, что она собирается сделать, не сдвигает меня с места. Я неподвижно стою и смотрю на происходящее словно вне себя. Как зритель. — Я не хочу тебя видеть. Никогда. Если ты сейчас попробуешь меня остановить, я буду ненавидеть тебя сильнее.

Ее взгляд настолько осмысленный, настолько многообещающий, что даже в том пустом состоянии, которым меня прибило к земле, мне не приходится сомневаться, что именно так она и сделает.

Оля не плачет, на лице — тоже пугающий штиль, и я понимаю, что хуже наказания, чем ее опустошенное равнодушие, нет и быть не может.

Она уходит быстро. Стук ее каблуков режет тишину переулка и сонную артерию на моей шеи. Я уже чувствую, как жизнь из меня вытекает.

Оля заворачивает за угол, выходя на широкий проспект, и пропадает из вида.

Я смотрю в ту сторону. Там огни и дорожный шум, но это ни хрена не свет в конце тоннеля. Это конец.

Два ватных шага, и моя спина находит опору в виде кирпичной стены. Стекаю по ней вниз и усаживаюсь на корточки, опустив башку.

Нет, Оль, сильнее меня самого, ты не сможешь меня ненавидеть…