Глава 35

Спустя три дня

Ольга

Обняв себя руками, смотрю в окно, в которое упорно бьется обезумевший ветер вперемешку с колючей моросью. Серость этого хмурого утра такого же оттенка, что у меня в груди, но не вызывает привычного раздражения. Просто безразлично. Так меньше болит. Когда безразлично.

Купленный билет до солнечного и теплого Сочи не греет, но дает хоть какую-то уверенность, что скоро всё закончится. После завтра я уеду.

Осторожный стук в дверь в тишине переговорной рассыпает мурашки по телу.

Я оборачиваюсь одновременно с негромким щелчком, после которого в дверном проеме возникает женский силуэт.

— Извините. Можно?

Натянуто улыбнувшись, киваю.

— Здравствуйте, — произносит Алина. Она делает внутрь несколько неуверенных шагов, а потом останавливается, глядя на меня.

— Доброе утро. Проходите, — указываю на стул, выдвинутый специально для нее.

— Спасибо.

Опустив на секунду взгляд в пол, девушка неторопливо следует к столу.

Я рассматриваю её. Без интереса, без внутреннего дискомфорта, который испытывала ранее при общении с ней.

Мне апатично. Может, это хорошо?

Она очень высокая, даже без каблуков многим выше меня. На ней изумрудного цвета водолазка, заправленная в широкие с завышенной талией джинсы. Цепочка миниатюрной сумочки переброшена через плечо, светлые волосы собраны в высокий тугой хвост. В руке бутылка с водой. На лице — ноль макияжа и нездоровая бледность, как и худоба. Тоже нездоровая.

Князева прилетела вчера. Ее приезд стал для меня неожиданностью, как и позавчерашний звонок Лебедева. Информация о том, что его клиент готов пойти на мировую, тоже была неожиданной, но впервые за многолетнюю практику с привкусом поражения. Мировое — это всегда победа. Это успех, когда удается найти компромисс между противоборствующими сторонами, и я ведь радоваться должна, что всё получилось. А у моей победы запах с душком. Меня от него воротит.

— Ознакомились с соглашением? — спрашиваю дежурным тоном, потянув вверх штанины брюк и садясь за стол напротив Алины.

Обычно я не веду себя так. Обычно я деликатна. Я не приступаю сразу к делу, я стараюсь разрядить обстановку ничего незначащими и легкими разговорами ни о чем. Бракоразводный процесс — это всегда эмоциональное напряжение, и я вижу, насколько Князевой некомфортно, волнительно находиться здесь, в переговорной здания суда, зная, что через полчаса начнётся заседание, после которого она выйдет отсюда свободным человеком. Но сегодня я не хочу щадить чьих-то чувств, точнее, на это нет внутреннего ресурса.

— Да, — отвечает Алина. Она рассматривает меня. И ее любопытство я ощущаю кожей.

— Какие-то вопросы, замечания? — уточняю, хотя знаю, что в подготовленном Лебедевым соглашении их нет. Я потратила выходные на его ознакомление. Наверное, это меня и спасло. Погрузилась в документы с головой, в которой места для иного, кроме работы, не осталось.

Вчера вечером я сбросила Алине образец. В нем много юридических моментов, но главное для Князевой приписано на простом языке, уверена, с пониманием у нее не должно было возникнуть трудностей.

— Нет, — лаконично отзывается девушка и тяжело вздыхает, когда протягиваю ей ручку и три экземпляра соглашения на подпись.

— Тогда подписывайте, — произношу.

Откидываюсь на спинку стула, руки скрещиваю на груди.

Князева смотрит на разложенные перед ней документы словно видит узел змей. Испуганно мечется по ним глазами, грузно дыша. Грудная клетка часто вздымается, рука взмывает вверх к волосам, касается длинного хвоста, а потом опускается на стол.

Я не давлю. Я жду, пока все подписи будут на своих местах.

Алина берет ручку, подтягивает к себе первый экземпляр и мажет по нему взглядом, цепляясь за подпись внизу страницы.

— Дима уже подписал? — вскинув на меня глаза, спрашивает с интонацией, которую не могу распознать. В ней то ли огорчение, то ли удивление.

— Да, — коротко подтверждаю я.

Баровски уже подписал, и он вместе со своим адвокатом уже здесь, в зале суда.

Мы виделись только с Лебедевым. Он передал мне документы. Холодно проинструктировал и ушел.

Князева кивает. Снова растерянно смотрит в документ. От той махровой бравады, с которой она несколько дней назад выдвигала свои требования, не осталось ни капли.

— Алина, что вас смущает? В чем дело? — интересуюсь сдержанно.

Качнув головой, Князева шумно выдыхает, потом решительно упирается кончиком чернильного стержня в лист и… внезапно бросает ручку.

Я выгибаю брови, встречая взгляд девушки.

— Вы осуждаете меня? — смотрит влажными глазами.

Что-то в груди неожиданно царапает. Не знаю, что это, но проигнорировать не получается.

— Алина…

— Вы осуждаете! — перебивает утвердительно. — Я чувствую это. Я… стала всё-всё чувствовать… — она отводит взгляд в сторону. — Я не хотела, чтобы так… Не хотела быть сукой, которая готова забрать у бывшего мужа последние копейки.

Подаюсь корпусом вперед и не знаю, куда пристроить руки. Кладу локти на стол.

Горло перехватывает спазмом, и мне приходится несколько раз сглотнуть.

Триста миллионов — разумеется, сумма не маленькая. Это огромная сумма, но я не задумывалась, есть ли такие деньги у Баровски. Точно также я не задумывалась о том, почему он так быстро и безоговорочно согласился на условия Алины. Я не хочу об этом думать. Меня это не касается. Но чего во мне совершенно точно нет, так это осуждения. Я уже давно поняла, что развод срывает все маски, под которыми бывшие супруги прятались в браке.

— Осуждать не в моей компетенции, — прочистив горло, осведомляю. — Я здесь не для этого. В соответствии с мировым соглашением очень скоро вы получите денежную компенсацию. Разве не это было конечной целью?

— Вы не понимаете… — сдавленно шепчет Алина.

Почему же? Мне приходилось иметь дело с похожими ситуациями, когда один из супругов уже в суде отказывался от компромисса, и бракоразводная волынка затягивалась еще на неопределённое время с новыми скандалами и выдвигаемыми имущественными требованиями, но сейчас, в случае Алины, я вижу другое.

— Вы не хотите этого развода? — спрашиваю хрипло, ощущая знакомую, но давно забытую, пульсирующую в висках боль, с которой вот также, до внутренней трясучки, душераздирающего крика, неверия и отрицания, я заставила себя подписаться под концом нашего с Баровски браком.

Эта боль обрушивается, как стена, и накрывает с головой. Я всё помню. Помню ту оглушительную пустоту, с которой осталась семь лет назад, когда выскочила из зала суда, и сейчас, глядя на эту бледную девочку — не растерянную, а запутавшуюся, мне искренне ее жаль.

— Это уже не имеет значения, — повернувшись ко мне, задушено произносит Алина. — Я беременна. — Она хватает бутылку с водой, откручивает крышку и делает несколько глотков, пока ее признание пытается расположиться в моей голове. Ладони потеют. — Еще недавно мне казалось, что я делаю всё правильно, а теперь понимаю, какую огромную ошибку совершила, — продолжает свою исповедь Алина. — Я правда думала, что Игорь — тот мужчина, который мне нужен, я верила, что у нас всё получится, — она заглядывает мне в глаза, будто пытается убедить в правдивости своих слов, а я слушаю её, и так холодно вдруг становится, что хочется закрыть уши ладонями и бежать. Спрятаться под одеялом и сугубо по-женски поныть. Разреветься и поскулить в подушку. — Он поддержал меня в решении о разводе, помог найти вас, обещал жениться. А потом… — Алина глубоко вздыхает, — я призналась, что беременна, и его словно подменили, — ее глаза расширяются. — Он перестал меня замечать. Мне так страшно… — в этих словах горечь, страх и безвыходность, а я в противовес будто обрела возможность дышать. Словно мне кто-то заботливо махнул рукой, позволяя «да поживи ты еще!», и я цепляюсь за протянутую соломинку.

— Вы уверены, что отец ребенка Игорь? — стараюсь звучать бесстрастно, хотя внутри всё дрожит. Так наивно и глупо — пытаться убедиться в непричастности Баровски, но мне отчего-то жизненно необходимо быть уверенной в этом, чтобы… да черт его знает, зачем.

— Да. Ребенок Игоря, — отвечает тихо девушка. — Но мы ему не нужны, — она накрывает ладонью свой плоский живот и опускает голову. — Я боюсь и не знаю, что делать. Но не избавлюсь от ребёнка, — поднимает глаза, в которых застыли слезы, — не смогу. И, если в самом деле мы окажемся ему не нужны, я должна обеспечить нас с малышом. Понимаете? Я обязана позаботиться о нас! — во взгляде Алины вспыхивает обезумевший блеск. — Мне нужны эти деньги. Моему ребёнку они нужны! Но я не хочу, чтобы Дима меня ненавидел. Мне так стыдно. Если бы я знала… Он самый лучший, — запальчиво тараторит, — самый-самый. Я всё ему расскажу, он должен меня понять.

Понять? Она просит ее понять?

Алина всхлипывает. Снова тянется за бутылкой с водой.

Стены переговорной внезапно сдвигаются и давят. Жалость, которую совсем недавно испытывала к этой девушке, трансформируется в презрение, и это звоночек. Красный маячок того, что я стою на черте между человечностью и профессионализмом.

— Почему вы не рассказали раньше? — спрашиваю сдержанным тоном.

Я не скрываю неприязненных интонаций. Я не прячу их и не собираюсь ее понимать. Сочувствовать не собираюсь тоже! Но не потому, что давным-давно разучилась делать это, а потому что дура, идиотка, глупая баба, готовая наступить на горло и себе, и адвокатской этике, и профессиональным принципам. Чтобы спасти, чертов Баровски, твою уникальную задницу! Слышишь?

Ненавижу! Как же я тебя ненавижу! Ты как вирус. Незримый, но вездесущий.

— Я не знаю, — сдавленно отвечает Алина, уловив перемену во мне.

— У вас есть с собой справка от врача или что-то доказывающее вашу беременность? — спрашиваю заранее. Вдруг решит размахивать ею на суде, лучше подстраховаться.

— Есть. Но я не взяла с собой. А зачем? — непонимающе интересуется Князева.

За тем, что собралась защищать не тебя, моя милая, а твоего муженька!

Господи, что я творю… Вот же дура.

— Алина, — я подаюсь корпусом вперед, буквально затягиваю ее в зрительный контакт, — ничего и никому говорить не нужно, — вталкиваю в бестолковую, молодую голову. — Сейчас вы подписываете эти документы, — придвигаю экземпляры мирового к ней ближе, — молча забираете свои деньги, разводитесь, выходите отсюда свободным человеком и возвращаетесь к отцу своего ребенка. Как будущая мать, уже любящая малыша, вы делаете всё возможное, чтобы и вы, и Игорь стали лучшими родителями в мире. Это первый вариант. Но есть и второй. Не такой радужный. Сейчас мы идем в зал суда, рассказываем о вашей беременности и тогда вот это, — я цепляю один экземпляр соглашения, — можно будет пустить по ветру. Ваш бракоразводный процесс затянется на долгое, изнурительное время. С конфликтами и ссорами, что в вашем положении крайне опасно. Поверьте, рассказав о беременности, вряд ли вы сможете рассчитывать на щедрость Дмитрия Яновича. Ни один адвокат вам не поможет, решение суда будет не в вашу пользу, — я делаю выразительную нагнетающую паузу. Я давлю на нее, угрожаю! — Какой вариант вам нравится больше?

Глаза Алины мечутся. Я вижу сложный мыслительный процесс на ее лице и внутри себя начинаю обратный отсчет, буквально затаив дыхание и боясь спугнуть судьбоносный момент.

Четыре, три, два…

Князева хватает ручку, и ее первая подпись рядом с подписью Баровски появляется одновременно с моим бесшумным, но облегченно-долгим выдохом.

Откидываюсь на спинку стула, и на меня тут же сваливается тяжелая слабость. В ногах, в руках, в голове, в каждой мышце. Я чувствую себя бесхребетной, бесформенной субстанцией, растёкшейся по стулу, словно из меня высосали всю энергию, и наблюдаю за тем, как за баснословные деньги продаю свободу бывшему мужу.

Дурак ты, Дима, какой же ты дурак.

И я тоже дура…

— Всё, — решительно заявляет Алина с довольной улыбкой на лице, ставя последнюю точку. — Спасибо вам, Ольга Валерьевна. Большое спасибо.

Не благодари, Дим.

Я игнорирую ее благодарность и, встав из-за стола, сгребаю документы.

— Нам пора. Пойдемте, — произношу твердо.