Глава 37

Ольга

На оклик в первую очередь реагирует сердце. Оно запинается, я же, не сбавляя скорости, сбегаю по ступенькам крыльца. Ускорения придает ветер в спину и желание поскорее убраться отсюда, но все мои старания — ни что по сравнению с возможностями профессионального футболиста. Дима нагоняет через пару секунд, и силу захвата его пальцев я уже распознаю как дрессированная.

Баровски рывком разворачивает меня лицом к себе.

— Надо поговорить, — твердо произносит он.

Я смотрю в его лицо. На чувственные, четко очерченные губы, подбородок с малюсенькой черточкой, нос, скулы, которые кусает колючий ветер.

Я умею сдерживать эмоции. Если необходимо, я могу быть кем угодно, даже безмозглой наивной дурой, но с Баровски мои маски слетают. С ним я всегда остаюсь собой, и сейчас я не пытаюсь скрыть угрозы, с которой, освободившись от захвата, цежу:

— Я просила — не приближаться ко мне.

— Я помню.

— Дмитрий, два развода — это уже тенденция или злой рок? Насколько правдивы слухи о том, что бывшим женам вы оставляете все свое имущество? Кто был инициатором… — в паре метров от нас бесперебойно звучит женский голос, который, как только мы с Димой одновременно поворачиваем на него головы, затыкается.

Перед нами мужчина с камерой и девушка с микроскопическим микрофоном в руке. Она, приоткрыв от удивления и неожиданности рот, смотрит исключительно на меня и, судя по выражению ее лица, ей известно, как выглядит первая жена известного футболиста.

На каком-то инстинктивном уровне я делаю к ней шаг и встаю перед Баровски, задвинув его собой.

— Дмитрий Янович не готов отвечать на ваши вопросы. Прекратите съемку, — требую от мужчины. — Официальное заявление господина Баровски и его супруги Алины Князевой появится сразу, как только решение суда вступит в законную силу. Всего доброго, — чеканю деловым тоном и поочередно давлю взглядом эту беспардонную парочку журналистов. В меня словно бес вселился.

Я знаю, насколько бывший муж их ненавидит, и готова выхватить камеру из рук оператора и размозжить о землю.

У нагловатой репортерши рот не собирается закрываться. На ее лице бегущей строкой транслируются миллион вопросов, но, когда я делаю вперед еще один шаг, девушка, толкнув несколько раз своего коллегу в плечо, пятится назад, сумбурно извиняясь:

— Простите. Спасибо, — тянет за собой оператора.

Я не отвожу от них взгляда до тех пор, пока оба не скрываются из вида, и как только это происходит, слышу за спиной приглушенный смех.

Оборачиваюсь.

Подложив кулак под подбородок, Баровски не прячется. Он откровенно ржет.

Растянув улыбку от уха до уха, смеется, плавая по моему нахмуренному лицу глазами, в которых озорной огонек ослепляет.

— Что? — прищуриваюсь я.

— Я чуть не обоссался. От страха. Еще немного — и ты бы порвала эту девчонку как грелку. Пани Баровски, вы опасная женщина, я вас боюсь. Черт… — изо рта Димы вырывается короткий смешок, — это было сильно, — глумливо комментирует он, не переставая веселиться.

Я прихожу в себя тотчас.

— Это было опрометчиво! — фыркаю я.

— Ты меня защитила, — насмешливо выгибает брови Баровски.

— Что? — возмущенно округляю глаза. — Что за бред? Не придумывай себе ничего.

— Ты защищала. Встала за меня грудью!

Вспыхнув от негодования, я открываю рот, но тут же сглатываю свои протестующие доводы, потому что на лице Баровски такое самодовольное выражение, что кроме как послать, мне сказать ему нечего:

— Да пошел ты!

— Приглашаешь? Вон моя машина, — кивает мне за плечо.

Кровь с оттяжкой бьет по лицу, которое начинает гореть. Его самоуверенность и игривый тон поднимают во мне бурю негодования. Я три дня не находила себе места в номере, измерила его квадратные метры вдоль и поперек, потому что не знала, куда спрятаться, сбежать от вспоротой правды. И если бы не работа, я бы сошла с ума, а он стоит передо мной так, словно ничего не произошло, словно все так чертовски просто.

Опустошение, с которым провела последние дни, как рукой снимает стоит бывшему мужу оказаться в пределах моих личных границ. Моему глупому телу плевать, что мужчина рядом со мной меня предал, мое тело будто не в связке с мозгом, ведь оно реагирует на него как голодающий на аппетитный кусок мяса.

А мозг — молодец, он соображает! И я выплевываю с ядовитой издевкой:

— Хочешь, чтобы я села в твою машину? — всплескиваю руками. — Не боишься, что нас кто-нибудь увидит? Да хотя бы они, — машу в ту сторону, где скрылись журналисты. — Поползут слухи, а ты же так заботишься о своей неприкосновенности, что семь лет назад между ней и мною выбрал свою гордость! — бросаю едко. — Удивительно, что ты еще не успел обвинить меня в появлении этих журналистов!

Втянув с шумом воздух, Дима на секунду прикрывает глаза, подставляя лицо мелким каплям дождя.

Я смотрю на его дергающийся кадык, когда бывший муж тяжело сглатывает, на белый воротник рубашки, трепыхающийся на кусачем ветру и, как та двадцати трёхлетняя Оля, хочу, чтобы ему тоже было больно. Как сейчас мне. Я жалю его словами, собрав все в кучу, и мне не легче от этого, но я довольна, что сейчас могу говорить всё это в лицо.

— Мне плевать на слухи. Плевать на всех. Больше никто и ничто не имеет значения, только… — голос Димы обрывает хлопок за нашими спинами, на который одновременно реагируем и оборачиваемся.

На крыльце возникает Лебедев. Он застегивает куртку под самый подбородок и втягивает шею в плечи, прячась от порывов свирепого ветра. ВэВэ смотрит на нас. Смотрит без любопытства, а с проницательным профессиональным прищуром, и на мгновение я теряю бдительность, а прихожу в себя, когда на моем локте снова смыкаются пальцы.

Баровски тянет меня как на буксире. Я сопротивляюсь, упираясь каблуками в асфальт, а потом сдаюсь, потому что представляю, как мы выглядим со стороны на территории здания суда.

Его машина действительно припаркована в пятидесяти метрах, которые мы преодолеваем слишком быстро для того, чтобы я успела найти пути отступления, и в салоне внедорожника я оказываюсь так же стремительно. Но удивляет даже не это. Я в очередной раз по собственной воли пристёгиваю ремень безопасности, пока Дима оббегает капот своего авто, и это крах.

Я два раза садилась к нему в машину, и оба раза ничем положительным не заканчивались. Верить в успех третьего раза — какой смысл? Я ничего от бывшего мужа не жду. Однако упрямо смотрю на него, когда он запрыгивает в салон, и отрезает нас от уличного шума.

— Ты отвезешь меня в отель, — слету выдвигаю условие. Оставив его без комментария, Дима выруливает с парковки.

Мы выезжаем на оживленный проспект и вклиниваемся в поток как влитые.

— Ты слышал, что я сказала? — угрожающе цежу.

— Мы едем в одно место, — сообщает раздражающе спокойно, контролируя движение на дороге. — Хочу кое-что тебе показать.

Я шокировано распахиваю глаза. Поворачиваюсь к нему практически всем корпусом, насколько позволяет ремень безопасности.

— Ты издеваешься? Ты правда считаешь, что мне это интересно? — негодующе осведомляюсь я.

Дима молчит. Да ему и говорить не нужно. Он уверен в себе и во всем, что делает — когда перестраивается, когда смотрит в зеркало заднего вида, когда идет на обгон. Это я из кожи выпрыгиваю, тарахчу как карбюратор, а он всегда был таким — глушителем моих капризов.

В сумке вибрирует телефон.

На экране сообщение от Дамира:

Че там?

Отвечаю: иск удовлетворён

Дамирчик: готовь свои щечки, завтра целовать тебя буду

Поджимаю губы, пряча улыбку.

Пишу: мне будет достаточно магнитика

Дамирчик: твоя скромность убивает. Ладно, пошел искать самый красивый. До завтра, моя Богиня)

Закатываю глаза.

«Твоя жена возненавидит меня», — отвечаю и убираю телефон обратно в сумку.

Завтра прилетает Айматов. Послезавтра улетаю я, и у нас всего день, чтобы повидаться.

Мысли о моем отъезде неожиданно запускают холод по спине. Я передёргиваю плечами и ежусь. На периферии зрения замечаю, как Баровски вытягивает руку и нажимает на несколько каких-то кнопок на приборной панели. Мои спина и задница в ту же секунду пищат от удовольствия, а по телу от обнимающего тепла расползаются мурашки.

Ну спасибо.

Кошусь на бывшего мужа. Он ведет машину уверенно, практически расслабленно.

Я наблюдаю за ним, за тем, как мерно он дышит, как ритмично поднимается и опускается его грудная клетка. Смотрю на точеный профиль, слежу за правой рукой, которой он касается своего колена и принимается осторожно массировать его. Это действие неосознанное, машинальное, как и реакция на него — Дима болезненно морщится.

Я тоже морщусь. И испытываю мучительное желание расспросить об этой боли, но вопреки капризно и упрямо отворачиваюсь к окну, ведь меня это не должно касаться. Твою мать, не должно!

По стеклу размазываются капли моросящего дождя. На улице серо и угрюмо, но я различаю дорогу — мы едем по МКАДу, вдоль лесного массива, и я не знаю, что на меня действует сильнее — приятное урчание двигателя и укачивающий шум колёс по мокрому асфальту или…

Я отключаюсь.