Глава 38

Ольга

Машина стоит, но двигатель не заглушен. Я проснулась некоторое время назад, почувствовав торможение. Потом был какой-то шум, скрип и снова тишина, разбавляемая лишь урчанием мотора.

Я не сплю, но и не тороплюсь открывать глаза.

Он сидит рядом и смотрит на меня. Дима. Я чувствую его. Не слышу, он даже дышит бесшумно.

Я делаю вид, будто сплю, а он даже не пытается разбудить.

Судя по тому, что мы относительно долго стоим, мы приехали. Я растеклась по сидению. Мое тело тяжелое и вялое, затылок прилип к спинке кресла, мне лень пошевелиться. Я завернулась в эту тишину, как в мягкий кашемировый плед, и мне в ней уютно. Не хочу «просыпаться».

Рефлекторно вздрагиваю, почувствовав невесомое, едва ощутимое прикосновение к волосам. Распахиваю глаза и прямиком попадаю в кофейную гущу карих глаз, которыми бывший муж водит по моему лицу.

Его поднятая рука замирает в воздухе рядом с моим виском. Всего на секунду, будто ждет или просит разрешения, чтобы дотронуться, а потом Дима заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос, задевая кончиками пальцев скулу, с которой не торопится их убрать. Ведет вниз по щеке, вдоль линии подбородка и возвращается наверх, к виску. Быстро мазнув по нему шершавой, грубоватой ладонью, пробирается ею между спинкой кресла и моей головой. Зарывается мне в волосы и несильно их стягивает.

Было бы неплохо возмутиться, а не блаженно закрывать глаза, когда Дима начинает успокаивающе, гипнотически массировать кожу головы, врезаясь в нее ногтями. Меня выгибает. Но я отчаянно пытаюсь сказать что-то вразумительное, даже с оттенками угрожающей претензии, приоткрываю губы, а кроме шумного выдоха изо рта ничего существенного не вылетает.

Я выгибаюсь, когда бывший муж стягивает волосы на затылке с такой силой, что внизу живота разливается теплое масло от острой чувственной боли, граничащей с удовольствием.

Мое дыхание учащается. Я дышу ртом. Дышу громко, изогнув шею, морщась от остроты ощущений, пока умелые пальцы бывшего мужа проникают до самых корней волос. Это невыносимо, мучительно приятно. Я словно под чем-то или все еще сплю, и лучше так думать, чем пытаться противостоять этим вкусным ощущениям, но через секунду меня выдергивает из них, когда слышу щелчок расстегиваемой бляшки на ремне безопасности.

Сквозь мутную пелену на глазах смотрю на Диму. Он отбрасывает свой ремень свободной рукой. Его грудная клетка под тканью рубашки от частого дыхания ходит ходуном и восхитительно натягивается в нужных местах с каждым глубоким вдохом.

Я судорожно сглатываю и забываю обо всем на свете. Кто мы, где мы, куда и зачем…

Дима резко отъезжает вместе с креслом назад, и от понимания, для чего он это сделал, во всем теле вспыхивает мощное возбуждение.

В глазах Баровски лихорадочный блеск. Уверена, в моих тоже. Это безумие. И я безумная, когда, отстегнув ремень, сама перелажу через разделяющую нас консоль и усаживаюсь ему на бедра. Дима, шумно дыша, подтягивает меня плотнее, и теперь я сижу на его каменном члене, упирающемся мне между ног, отчего оба одновременно сдавленно стонем.

Глаза в глаза.

Я утыкаюсь ладонями в спинку водительского кресла по обе стороны от головы Димы и начинаю двигаться по нему взад-вперед. Как озабоченная блудливая кошка трусь промежностью о его член, слушая горячее сопение бывшего мужа. Его пальцы впиваются мне в бедра и помогают раскачиваться, увеличивая амплитуду движения. Низ живота пронзает раскалённой сладкой судорогой, но я не останавливаюсь, вырисовывая задницей круги и восьмёрки на бедрах Димы.

Он хрипло стонет, а потом его ладонь ложится мне на шею и притягивает так близко, что в ту же секунду его губы остервенело впиваются в мои. Позволяю влажному языку сплестись с моим. Позволяю, потому что до дрожи сама этого хочу. Хочу его целовать, кусать, облизывать. И делаю это — с оттяжкой всасываю его нижнюю губу, а потом кусаю, выбивая из мужа чувственный стон.

Его ладонь перемещается на мою шею спереди и давит на нее. Мне приходится отпустить его губы и отклониться назад.

Дима удерживает меня за шею и, приподняв мой подбородок, смотрит в глаза. В его глазах опасный блеск. Невменяемый, безумный, дикий. Пальцы сильнее смыкаются вокруг моей шеи. Придушивают, и я задерживаю дыхание, разомкнув губы. Это новое ощущение. Странное, необычное, грубое… Но мне не страшно, я хочу больше, сильнее, жестче. В кровь стреляет адреналин вперемешку с гормонами возбуждения. Это так остро, так дико и мучительно сладко.

Я с провокацией смотрю в глаза бывшему мужу, а он смотрит на мои губы, на которых тотчас оказываются его.

Воздух наполняет легкие. После длительной задержки дыхания голова кружится, и я словно пьяная. Мне нравится, меня ведет.

Поцелуи Димы сползают по шее ниже. Я подставляюсь. Подставляю себя всю. И даже, когда по салону разлетаются пуговицы моей разорванной на груди блузки, подставляюсь больше, нетерпеливо елозя на бедрах мужа и вжимаясь в него так, словно хочу высечь между нами искры.

Горячий рот втягивает острый сосок. Прикусывает его, лижет. Я бессовестно стону, не переставая раскачиваться, и не сдерживаюсь — рву на Баровски рубашку. Он мычит, глухо стонет, облизывая мой второй сосок, пока царапаю его обнажённый торс. Впиваюсь ногтями в идеальный пресс, от вида на который слюни текут.

Его тело безупречно, член, на котором задницей верчусь, тоже безупречен, его язык идеален, губы и запах, который тяну, припав носом к груди.

— Оля… — сдавленно хрипит Дима.

А я дышу. Дышу им и не могу надышаться. Он пахнет мужчиной. Моим мужчиной, по которому, черт возьми, изнываю.

Дим, я так скучала. И скучаю…

— Оля, я сейчас сдохну… — стонет он.

— Сейчас нельзя, — рычу, дыша им и кусая его тронутую загаром кожу, облизываю каждый гребаный кубик напряжённого пресса. Чертов, чертов вкусный Баровски! — Трахни меня, потом подыхай сколько хочешь.

Я хватаюсь за пуговицу на его брюках и дергаю как припадочная.

— Блядь… — шипит Дима и одергивает мои пальцы, стараясь самостоятельно справиться с сопротивляющейся пуговицей и поддающейся молнией. — Ни хера не дождешься. Отмена, Оля. Сдохнем вместе. Через семьдесят лет. В обнимку. Сидя в кресле-качалке и шерстяных носках, которые ты, любимая, мне свяжешь, — Дима дергает пуговицу на моих брюках, — блядь! — грязно ругается, воюя с ней.

— Заткнись! — рявкаю на него. Не хочу ничего слышать. И представлять ничего не хочу. Только член его животворящий хочу, поэтому: — Быстрее! — тороплю.

Прохрипев мне что-то мучительно-бессвязное в волосы, Дима тянет мои брюки вниз, и я приподнимаю зад, помогая ему в этом. Я хочу его в себе так сильно и немедленно, что лезу ему в трусы и освобождаю налитый член, на который, обхватив крепко ладонью, насаживаюсь сразу, как только Баровски удается приспустить с меня брюки вместе с трусами.

Одновременно стонем, когда я опускаюсь на все восхитительные сантиметры, не теряя ни одного миллиметра.

Не размыкая взглядов, дышим друг другу в губы, а потом начинаем раскачивать и себя, и машину с запотевшими окнами…