Глава 39

Ольга

Меня не красит список любовников, которые были у меня за семь лет. Их было много. Очень много. Я не пыталась найти идеального любовника, потому что знала, что восемь лет назад собственноручно передала Баровски руководство по эксплуатации моего тела. Только он знает, что нужно с ним делать и как это делать правильно. Только он знает «все мои трещинки».

Удивительно, что я способна соображать, сидя на бывшем муже верхом и имея его с выраженным пристрастием.

Мы двигаемся синхронно. Я вращаю бедрами, а Дима насаживает меня на себя под таким углом, что я не то, что не помню всех кто был в промежутке между после него и до этого момента, я имя свое не помню.

Притягиваю голову Баровски к себе. Целую грубо, влажно, глубоко. Обсасываю его язык, втягиваю в рот, глотая хриплые мужские стоны, каждый из которых подводит меня ближе к пропасти, в которую с минуты на минуту с разбега сигану.

Низ живота капризно и сладко тянет.

Прервав поцелуй и не переставая вращать бедрами, откидываю голову назад и подставляю для горячих напористых губ грудь, шею, подбородок, всё, до чего они дотягиваются. Я беру с Баровски максимально, в конце концов, если отбросить формальность и закрыть глаза, что он еще женат, я выкупила его свободу, так пусть отрабатывает.

Алчный рот втягивает мой сосок и посасывает его. Грубо, по-звериному необузданно, так, что я вскрикиваю от этой приятной боли.

Упираюсь ладонью в окно, второй шарю по великолепному торсу мужа. Спортивное, натренированное, упругое тело, которое одновременно и родное, и незнакомое, и я знакомлюсь с его новыми «трещинками».

Дима двигается во мне дерзко, размашисто, быстро. Сжимает мои бедра, прикусывает кожу на груди. Мне плевать, что останутся следы от укусов, сожалеть нужно было раньше, когда не остановила ни его, ни себя, а теперь остается только вбирать. И я беру.

— Оля… — хрипло тянет Дима.

Смотрю на него. Он утыкается затылком в спинку кресла и крепко стискивает веки. Морщится, и я со злостью кусаю его в подбородок, с угрозой предупреждая:

— Терпи.

Я не хочу, чтобы он кончал вперед меня. В конце концов, а как же незыблемое «даму вперед»?

— Блядь! — он растягивает губы в болезненной улыбке и пару раз прикладывается затылком о спинку. — Чудовище ты мое прекрасное… — прохрипев, начинает двигаться с такой скоростью, что двух таких космических толчков мне хватает, чтобы с разбега прыгнуть в пропасть и разлететься на миллиарды маленьких, довольных, сытых Оль.

Я успеваю лишь выкрикнуть:

— Держи… — хватаюсь за его плечи.

И он держит. Не двигается, пока меня разбивает от удовольствия. Держит до тех пор, пока обессиленно не падаю лицом ему на грудь. Слушаю громкие удары его сердца и шумное, сбивчивое дыхание у себя над макушкой.

Как только меня слегка отпускает, Дима врезается в меня сильными толчками, а я, кажется, обмираю. Недолго, правда, ведь через секунду он одним быстрым движением снимает меня с бедер и пересаживает к себе на колени, и я не отвожу взгляда, глядя, как он перехватывает член рукой и со стоном кончает в кулак.

Я прикусываю губу. Любуюсь. Его распластанностью, его влажным лбом, закрытыми от удовольствия глазами и раскинутыми в стороны краями рубашки без пуговиц. Жадно смотрю, как белые густые капли растекаются по ладони и по внутренней стороне бедра. Как расслабленно опадают плечи мужа, и как он содрогается, пока в кулаке пульсирует член.

Дыхание Димы постепенно выравнивается, он открывает глаза и, бросив на меня взгляд с хитрецой, отирает ладонь о рубашку, а потом притягивает мое сытое тело к себе, распластав по горячей, пахнущей сексом, мужчиной и теплом, груди.

Я и не спорю. Сбросив туфли, забираюсь к нему на колени с ногами, сворачиваюсь клубочком, полностью помещаясь на нем, и смотрю в запотевшее окно. За ним ни черта не видно, и хорошо. Мы здесь вдвоем, словно спрятанные ото всех. В салоне, пропахшем нами, мне так бесконечно уютно в его больших сильных руках, что блокирую любую мысль, пытающуюся проникнуть мне в голову, каждая из которых ругает меня, осуждает, стыдит. А мне просто хорошо. Назло и вопреки. Просто. Хорошо. По-женски.

Дима целует меня в волосы. Вдыхает их запах, а я жмурюсь.

Просто. Хорошо.

Вытягиваю руку и рисую на запотевшем стекле решетку. Неосознанно. Две вертикальные линии и столько же горизонтальных. Улыбаюсь. Ставлю в центре крестик.

Чувствую улыбку Димы над головой. Он поднимает руку и в верхний левый уголок вклинивает свой нолик. Я преграждаю ему своим крестиком, а он бьет ноликом в правый нижний, над которым сразу ставлю свой упрямый крест.

— Ты выиграла, — шепчет в макушку Дима.

Я приподнимаю голову и действительно вижу собранный средний ряд.

— Да, — отзываюсь тихо, и не понятно почему, мне вдруг хочется плакать.

Выиграла…

Я крепко зажмуриваюсь. Стискиваю веки, чтобы не обронить ни одной слезы.

Не здесь и не сейчас. Позже, когда останусь одна, дам волю истерике, застрявшей в горле тяжелым камнем. А пока кутаюсь в Диму, в его тепло, которым он делится со мной, поглаживая меня по волосам, плечам, рукам, целуя в висок, в кончик ушка. Нежно, тягуче, осторожно. Эти поцелуи другие, не имеющие ничего общего с теми жалящими укусами, которыми испещрена грудь и от которых мои губы опухли.

Ну и как тут не плакать, когда бывший муж баюкает в этой трепетной нежности? Я же не железная, черт возьми, и мне так страшно к этому привыкнуть, что лучше испортить момент, чем погрязнуть в нем с головой, а потом не суметь выбраться.

— Я не сплю с женатыми мужчинами, — говорю тихо, глядя на стекло, по которому от дождя расползлись крестики-нолики.

— Я тоже, — звучит над макушкой.

Отрываю голову от груди Димы и смотрю в его лицо. Он улыбается. В глазах черти отплясывают лезгинку, на подбородке красное пятно от моего укуса. Губы, как и мои, тоже опухли, и их сочный черешневый оттенок — просто фаталити для моего женского либидо.

— У тебя всё просто, да? — вздыхаю.

— Нет. Но если ещё я буду всё усложнять, мы не вывезем, — он поднимает руку, приводит ладонью по моим волосам и заправляет прядку за ухо. — Однажды я уже так облажался. Не хочу повторяться.

Мои глаза совершают круг по его лицу.

— Что ты собрался вывозить? — спрашиваю спокойно.

— Нас.

Наверное, хорошо, что я слышу это утверждение в таком разнежено-вялом состоянии, ведь реагирую на него без привычных эмоциональных фейерверков.

— А разве есть мы?

— Есть. Были и будут. Оль, — Дима бережно обнимает мое лицо ладонями, — я всё исправлю. Всё, что сломал. Я семь лет назад люто накосячил. Облажался так, что потерял семью, но ты же сама видишь, между нами ни черта не изменилось, — заглядывает в глаза. — Я тебя люблю. Мне, как в день нашего знакомства, башку от тебя срывает.

— В том-то и дело, — слегка повышаю голос, — на одном сексе отношения не вывезешь, они так не работают.

— Мы будем учиться. Я буду учиться! — Дима шумно выдыхает. — Твою мать, за семь лет я же должен был повзрослеть и поумнеть.

— Возраст не равно мудрость, — замечаю, ощущая, как ранее придавленные слезы с новой разрушающей мощью подступают к глазам.

— Мы справимся. Просто давай начнем с того места, где мы не захотели слышать друг друга. Обернись, — Дима кивает мне за плечо.

Оборачиваюсь и смотрю в лобовое, по которому извилистыми дорожками стекают капли дождя. За окном различаю очертания двухэтажного дома. Верчу головой по сторонам и понимаю, что мы находимся на огороженной территории. Во дворе.

— В доме сейчас ремонт, — произносит Дима у меня над головой. — Я выкупил его восемь месяцев назад. Семь лет за ним гонялся, — на последнем слове он целует меня в висок, а я разглядываю небольшое уютное крыльцо, пластиковые окна, фасад. — Хозяин то продавал его, то снимал с объявления. Сам не жил, дом тупо простаивал. Кровля уже сыпаться начала, — замолкает. — Там слева, помнишь, была летняя кухня? Я её снёс. Вся покосилась.

Я поворачиваю голову и с подозрением кошусь на Диму.

Разве я должна помнить?

— Куда ты меня привез? — сглотнув, спрашиваю слегка осипшим голосом.

— Не узнаешь? — на лице Баровски тень замешательства, будто ему сложно поверить в то, что я не понимаю, где мы находимся. — Это наш дом.

Сидя на коленях Димы, я вытягиваюсь и смотрю на него во все глаза, а потом возвращаю взгляд к дому.

Семь лет назад. Зима. Снега по колено. Небольшой туристический комплекс, где мы с мужем провели выходные. Вдвоем. Практически не вылезая из постели после серии выездах матчей. Обратная дорога в Москву по проселочным дорогам, проложенным навигатором и этот будто ничейный, одинокий, припорошенный искрящимся снегом дом. Он казался сказочным в обёрнутом снежном одеяле и таким безумно грустным, что я заставила Диму остановить машину. Я ткнула в дом пальцем и сказала, что хотела бы его усыновить. Баровски рассмеялся и…

О, Господи.

— Это тот дом, за который вы спорили с Алиной? — внезапно осеняет. Озарение обрушивается камнепадом. — Ты привез меня в ваш дом?

Я вижу сталь на лице Димы.

— Это наш дом. Твой и мой, — цедит металлическим голосом.

— Он не мой! — выкрикиваю, ощущая, как что-то изнутри царапает ребра. — Это ваш дом. Вы собирались в нем жить и строить семью, вы…

Меня обрывают ладони, в которые Баровски снова захватывает мое лицо, вынуждая смотреть на него и не двигаться.

— Оля, всё не так! — рычит он, взбешенно бегая по моему лицу потемневшими глазами.

— А как? Ты настолько оборзевше-самоуверенная скотина, что решил привезти меня в место, в котором трахал Алину? — я срываюсь на крик, сочащийся из меня вместе с гневом, обидой и унижением.

— Оля! — Дима с напором сдавливает мои щеки, в его глазах смерч. — Алины не было здесь. Она даже в глаза этот дом не видела! Услышь, твою мать, меня!

— Да пошел ты! — сбрасываю его руки с себя и, извиваясь, пытаюсь выбраться из машины. Босиком. С разорванной на груди блузкой — плевать. Я ненавижу его. Ненавижу!

— Стоять, блин! — чертов Баровски заводит мои руки мне за спину, обездвиживая, и утыкается своим лбом в мой, часто и зло дыша, — я опять облажался, да?

— Ты не перестаёшь это делать! — выплёвываю ему в опасной близости губы.

— Прости, родная, — он сильнее таранит мой лоб своим, — я уже не знаю — что и как правильно сделать. Всё, блядь, не так. Я гребаный косяк. Помоги мне, — закрывает глаза. — Это наш дом. Наш, — шепчет надрывно, пока мое лицо заливают слезы.

Я тоже закрываю глаза и, не сдержав слово, все-таки плачу. Я давно столько не плакала, как в последнее время. В прошлом все мои слезы были о нем. В настоящем ничего не изменилось. Ничего.

У нас не получится, я уверена. Всё, что так пугающе заманчиво и соблазнительно описал Дима. Начать заново — не получится. Не выйдет новых отношений, потому что мы прежние, а нырять в прошлые — всё равно что повторно использовать заварной пакетик чая.

— Видишь, мы уже не справляемся, — сглатывая всхлипы, надломлено произношу.

— Мы справляемся, — хрипит Дима. — У нас отлично получается, — он касается моих губ своими, по-прежнему удерживая лицо уже обеими ладонями и утирая слезные дорожки большими пальцами. Коротко, практически невесомо целует. — Я привез тебя в этом дом, чтобы показать, насколько ты мне важна, — целует в уголок верхней губы, — я задницу за него рвал, не хотел ни кромсать его, ни делить. Если бы Алина запросила миллион баксов, я бы отдал. Занял, украл, продал органы — похер. Я нашел бы любые деньги, — целует в подбородок, снова мажет по моим губам, собирает по щекам слезы.

Я не сдержанно всхлипываю и, обмякая и сдуваясь, млею в этих беспорядочных токовых поцелуях, понимая, что уже проигрываю это сражение, но как бы ни хотелось, люди по щелчку не меняются, и я тоже, когда спрашиваю упрямо:

— Настолько важна, что, если бы не развод с Алиной, ты жил бы здесь с ней? Может быть, живя в доме, который когда-то понравился мне, ты бы трахал Алину и представлял бы на ее месте меня?

От своих же вопросов меня тошнит. Насколько уродливо они прозвучали.

Дима отрывает от меня губы, его руки отпускают мое лицо и обессиленно сползают по плечам. На мгновение мне кажется, что он собирается вышвырнуть меня из машины, но его руки продолжают держать, и это утешает.

Баровски утыкается затылком в спинку кресла и, подняв глаза к потолку салона машины, шумно выдыхает.

Ему отвратно? Мне тоже, черт возьми! Так же, как и услышать ответы на свои омерзительные вопросы, но не я заварила эту кашу!

Его молчание сжигает нервы и мучает. Вернув взгляд мне, смотрит на меня долго, в карей гуще глаз задумчивость, будто Дима подбирает слова.

Со мной сложно? Неудобно?

Да, так и есть, и он знает об этом!

— Случилось так, как должно быть. Я купил дом, и я развелся. Если это не судьба, то я олень, — произносит на выдохе. — Я ни о чем не думал. Я просто его купил! — цедит членораздельно. — Не знаю, жили бы мы здесь с Алиной или нет. Не знаю, — повторяет с нажимом. — Я не знаю, что будет завтра. Я три месяца назад не знал, что первой женщиной, которую сюда привезу, будешь ты. Но я могу сказать с уверенностью — я никогда не представлял тебя на месте Алины. Я не конченное дерьмо, чтобы, трахая одну, думать о другой. Да, у меня была личная жизнь после тебя. Хреновая, иногда терпимая. С черно-белыми полосками. Как у всех. Как и у тебя. Но я не собираюсь находить всех, кто был с тобой после меня, и откручивать им яйца. Я просто хочу начать заново. С тобой. И если для этого потребуется сжечь этот дом, чтобы ты не беспокоилась, я сделаю это, и одной проблемой станет меньше.

Я смотрю в мужественное лицо. На зацелованные мною губы, на мои укусы, рассыпанные по загорелой коже, на любимую родинку, на черточку на подбородке. Смотрю на его щеки и с точностью до миллиметра знаю места, где, когда он улыбается, появляются головокружительные ямочки… Господи, боже мой, я люблю его. Я так его люблю, что ненавижу!

— Не надо сжигать, — бормочу капризно, ощущая, как намертво укрепляется в груди свое же признание.

— Точно? — Дима выгибает брови, и напряжение, с которым ждал от меня ответа, как рукой с его лица снимает.

— Не нарывайся, — произношу строго.

— Отлично. Тогда пошли смотреть дом.

— А если мне понравится?

— Я сумею это пережить. Обувайся, — кивает на туфли. — И слезь уже с меня, член затёк, — морщится, а мне так смешно становится, что прежде, чем обеспечить свободой его затекший член, целую мужа в любимую чёрточку на подбородке!