Глава 40

Ольга

Второй этаж дома практически готов. Диме останется лишь укомплектовать мебелью комнаты. Их три: две спальни и детская.

К горлу подкатывает ком. Не думать о том, что если бы у Димы с Алиной всё сложилось иначе, и они растили бы здесь своих детей, не получается. Не думать об этом оказалось сложно, ведь каждый уголок этого дома, каждое пространство умно продумано и рассчитано на большую семью, которую Баровски всегда хотел и возводил в культ.

В моей голове ни одной воображаемой мысли о том, что здесь могли бы звучать голоса и смех наших с ним детей. Ни одной подобной мысли! Их глушит ревность. И это очередное за последние полчаса признание себе выбивает из лёгких воздух. Я ревную его: и к Алине, и к их общему прошлому несмотря на то, что за моей спиной маячат и второй брак, и огромное количество любовников, на которых Баровски может закрыть глаза, а у меня не получается.

Я смотрю на спину бывшего мужа. Стоя у окна в детской, он разговаривает по телефону. Высокий, спортивно-сложенный. Длинные ноги, широкий разворот плеч. Края помятой рубашки разбросаны в стороны. Глазами облизываю его безупречно небрежный вид.

Я передергиваю плечами и обнимаю себя руками, кожа на которых покрывается мурашечной рябью. В доме очень холодно, здесь еще не подключено отопление, и плотно запаханный пиджак, под которым разорвана блузка, не спасает. Меня бросает в дрожь не поэтому. Меня потряхивает от звука тихого спокойного голоса Димы, от его близости и выкрашенных в нежно-персиковый оттенок стен детской комнаты. Всё это кажется нереальным. Пугающим. Неподъемным для меня.

Я не задумывалась о детях. В последние семь лет точно. Я свыклась с той мыслью, что не создана для семьи и материнства. Эта мысль слишком прочно укоренилась в моей голове и не трогала меня все прошлые годы. Не беспокоила. А сейчас, едва ее коснувшись, как спящей злой собаки, она скалится, пугает. Мне страшно. Потому что для Димы всё по-настоящему и серьезно, а я… я не готова. Всё слишком быстро, внезапно, неправильно, в конце концов!

Я разворачиваюсь и торопливо выхожу из комнаты, чтобы окружающая обстановка окончательно меня не поглотила. Голова кругом.

Кутаюсь в пиджак плотнее, но это бесполезное телодвижение. Замираю у окна в небольшом холле второго этажа. Отсюда видны макушки деревьев. Еще немного — и лесной массив покроется багряно-апельсиновыми оттенками. Уверена, это будет красиво.

На моей талии смыкаются руки. Не знаю, во сколько раз Баровски пришлось согнуться, но его подбородок укладывается мне на плечо, а в спину врезается тепло тела, которое в ту же секунду теряю, потому что Дима резко разворачивает меня лицом к себе.

— Ты дрожишь. Замерзла? — шарит по мне обеспокоенным взглядом. Щурится, собирая вокруг глаз морщинки.

Я веду плечом и киваю. Не говорить же, что изнутри меня трясет от стойкого, ледяного ощущения, что я никогда не увижу багряно-апельсиновую осень из этих окон и не узнаю, где в комнате будет стоять детская кроватка…

Ком в горле становится больше.

— Хочешь в душ? — предлагает Дима.

Я хочу его. Внезапно. Остро. Сиюсекундно. Прямо сейчас.

Я не знаю, откуда взялось это неожиданно вспыхнувшее желание. Будто я цепляюсь за «здесь и сейчас», потому что знаю, что у моего ощущения слишком развито шестое чувство.

Я забрасываю руки на шею Димы и с необузданной дикостью набрасываюсь на его губы. Отчаянно облизываю их, языком прошусь глубже, и Дима впускает его, углубляя этот нужный мне поцелуй.

Смыкаю руки на затылке Баровски, пока его ладони сползают к ягодицам и сжимают мою задницу так, что наши бедра идеально соприкасаются.

Языки сплетаются, и я тоже хочу, как они. Проделать то же самое с его телом. Обвиться вокруг него, повиснуть на нем и переплестись.

Дима сдавленно мычит мне в рот, когда его колено раздвигает мои бедра и вклинивается между ними, а я начинаю двигаться по его ноге взад-вперед. Трусь промежностью как бессовестная кошка.

Мы не нуждаемся в прелюдии. Ни восемь лет назад, ни сейчас. Достаточно малейшей искры, которая уже через секунду превращается в адский пожар.

Я жадно набрасываюсь на его шею. Осыпаю ее мелкими поцелуями и большими дозами вбираю в себя запах кожи Димы, до сих пор пахнущей им, мной, нами.

Мои соски болезненно острые. Задеваю ими широкую грудную клетку, спрятанную под рубашкой, которую Диме удалось застегнуть на одну уцелевшую пуговицу.

— Оля… — тормозит он, но лишь для того, чтобы взять меня за руку и повести за собой.

Я не сопротивляюсь, я слишком возбуждена для этого, и мой мужчина тоже. Именно поэтому я доверяюсь ему, потому что знаю, он не смертник, чтобы прекращать нашу близость.

Дима щелкает по выключателю, толкает дверь в ванную. Она — единственно полностью укомплектованное помещение на втором этаже, и я не спрашиваю, есть ли здесь горячая вода, ведь вопрос отпадает сам собой, когда Баровски выкручивает кран и душевая зона за стеклом в ту же секунду заполнятся паром.

Он настраивает воду, пока я нетерпеливо сбрасываю с себя одежду. Не рассматриваю интерьер, я рассмотрела его ранее, но в любом случае я бы не смогла сосредоточиться на унитазе или выбранной им плитке, потому что возбуждение и желание вытеснили всё здравомыслящее в моей голове.

Меня потряхивает. Кожу обсыпает мурашками, когда Дима оборачивается и замирает взглядом на мне. В его глазах блестят блики от потолочных светильников. Или нет. Или это блеск его возбуждения, с которым он смотрит на мою спрятанную в бюстгальтер грудь. Я успела сбросить пиджак и блузку и осталась в брюках и лифчике. Мне не хочется прикрыться руками. Я никогда не стеснялась своего тела. У меня с ним полное взаимопонимание. Наоборот, под этим голодным взглядом, от которого я чувствую себя богиней, победительницей, чёртовой амазонкой, я становлюсь смелее, раскрепощеннее, бесстрашной.

Я завожу руки за спину и, не разрывая зрительного контакта с Димой, расстегиваю бюстгальтер. Медленно спускаю бретельки. Дразняще, игриво, закусив губу и глядя, как дергается кадык моего мужчины, как напрягается его тело, пока следит за моими движениями.

Отбрасываю лифчик.

Баровски сглатывает, и я в красках представляю, как его язык будет ласкать острые, чувствительные соски.

Пульс ускоряется. Дима расстёгивает пуговицу на рубашке, и через секунду она обвивает его стопы на полу.

Я алчно пялюсь на его сногсшибательный торс с красными бороздами от моих ногтей, и от понимания, что это мои метки на нем, сладко тянет и пульсирует между ног.

Одновременно берёмся за пуговицы на брюках. Я безумно хочу раздеть его сама, но эта негласная игра на раздевание сводит с ума и будоражит. Это настолько интимно и остро, что мне становится жарко. Везде. В каждой клетке моего возбужденного тела.

Оба снимаем брюки. Я облизываю губы, глядя на выдающийся бугор в трусах Баровски. Рот наполняется вязкой слюной.

Я стою перед ним в одних кружевных чёрных трусиках, но не могу думать о том, как выгляжу со стороны я, потому что хочу его член. Во всех даже самых запретных смыслах.

На лбу Баровски проступает испарина, по вздымающейся груди стекают капли воды.

Кончиками пальцев касаюсь кружева трусиков и медленно, провокационно тяну вниз, замечая болезненную гримасу на лице Димы и то, как приветственно дергается член под резинкой боксеров.

— М-м-м-м-м… — мученически мычит он, будто держится на последнем тонком волоске.

Оставшись обнажённой, подхожу к нему вплотную и губами тянусь к влажной груди. Собираю языком капли воды, рисуя геометрические фигуры и принуждая тело Баровски дрожать. На языке вкус его солоноватой кожи. Мой стон удовольствия тонет во рту Димы, потому что, дернув меня за волосы по-животному и грубо вверх, бывший муж накрывает мои губы своими и целует так, словно с цепи сорвался.

Мы оба срываемся.

Он вталкивает нас в душевую. Тут всё в горячем плотном пару, который облизывает наши тела и делает их максимально влажными и скользкими настолько, что даже не замечаю, как пальцы моего мужчины оказываются внутри. Я вскрикиваю, когда он разворачивает меня лицом к стене, распластывает по ней грудью, под которой обнимает одной рукой, пока пальцы второй орудуют меж моих ног.

Я нескромно стону. Стону пошло, громко, развязно, насаживаясь на мужские бесцеремонные пальцы. Ладонью упираюсь в кафель, вторую руку завожу за спину, пытаясь отыскать член Баровски, но Дима отклоняется, и я возмущённо рычу, потому что тоже хочу его трогать. Выгибаюсь, выкручиваюсь жгутом и добиваюсь того, что разворачиваюсь к Диме лицом.

По его лицу стекает вода. В глазах опасная темнота, в которой хочу захлебнуться. Мы смотрим друг на друга, а потом я опускаюсь на корточки и сажусь, упираясь коленями в пол. Смотря на своего мужчину снизу вверх, я держусь за его крепкие бёдра руками. Я не жду от него разрешения. Оно ему не требуется так же, как и мне, ведь его желание отображено на напряженном лице.

Мое желание тоже очевидно, и моему спортсмену не нужно объяснять, что делать с женщиной, стоящей перед ним практически на коленях. Дима проводит ладонью по моим мокрым волосам, а потом его пальцы спускаются к губам и обводят их контур.

Ловлю его большой палец и втягиваю в рот.

Баровски шумно выдыхает, пьяно глядя сверху вниз, а когда я начинаю посасывать его палец, он сдавленно матерится себе под нос.

Ладонь зарывается в моих волосах, стягивает их, сжимает. Я тяну вниз боксеры и освобождаю подрагивающий каменный член, который через секунду обнимаю губами. Я закрываю глаза и вбираю его так глубоко, что над головой слышу хриплый, красивый, сексуальный стон.