Глава 42

Дмитрий

Как только автобус подъезжает к шлагбауму, в салоне начинается оживленная возня.

Я усилием воли заставляю себя сидеть на месте и не дергаться, но у меня в заднице образовался пропеллер еще со вчера, когда Оля выпорхнула из тачки и скрылась в дверях отеля, и теперь этот пропеллер не дает мне покоя.

Нилсон, сидящий рядом, трясёт коленом и пальцами отстукивает ритмы по подлокотнику. Его глаза закрыты, башка дергается в такт какой-то жесткой дичи, которую он всю дорогу от тренировочной базы до домашней арены слушает в наушниках, но громкость такая, что голова трещит у меня.

Пихаю его локтем. Он распахивает глаза, и я киваю в сторону окна на шлагбаум, через который мы проезжаем, намекая, чтобы заканчивал дрыгаться в кресле.

До закреплённого за нашей командой входа ехать еще прилично. Как минимум Нилсон смог бы прослушать полтора своих мозгодробильных трека, но мой пропеллер в заднице вынуждает будто бы подгонять время. Торопить ночь, утро, начало, твою мать, матча.

Я давно не испытывал подобного нетерпения. Точнее в последний раз похожее было семь лет назад. Но плюс семь лет к моему возрасту — и у моего нетерпения отрасли ноги, на которых стою довольно устойчиво. Без того зашкаливающего желания творить дичь, которую исполнял в двадцать два.

Вчера после обеда я отвез Олю в отель. Как бы мне того ни хотелось, но я обязан был вернуться на базу и на сегодняшний матч поехать вместе с командой.

У меня начинается сезон. А это означает, что вне дома я буду чаще, чем дома. Это означает, что для капитана команды мои мысли должны быть сосредоточены на игре, на вдохновении парней, демонстрацию им крепости духа и настроя на победу и прочих мотивационных фокусах. Еще две недели назад с этим не было никаких проблем. Я мечтал о начале сезона как о гребаном спасении поле того, как с манатками свалил из квартиры, где мы жили с Алиной.

Теперь же… Теперь наступают «веселые» времена! В моей голове такие схемы рисуются, будто я готовлюсь к завоеванию всего мира, и на поле боя я — один воин. В битве с Олей, в битве за Олю, за наше с ней будущее, где не будет разделения между моей женщиной и делом моей жизни. Я землю буду рыть мордой, наизнанку вывернусь, чтобы моя женщина и работа нашли взаимопонимание. Мелкими шагами, ползая на коленках или спотыкаясь, но мы справимся.

Мы с Олей договорились, что после игры я заеду за ней. Завтра у меня выходной, и я планирую забаррикадироваться с пани Баровски неважно где — в ее номере или моем, но мы обязаны вместе пережить завтрашний день, на который у Оли билет до Сочи. Вопрос по нему вроде и отпал, а костью в горле все равно мешает.

Моя пани сейчас в гостях. У знакомого, с которым они еще с магистратуры общаются. Я его вспомнил, когда Оля сообщила, что на игру прийти не получится из-за намеченной с другом встречи.

Я не собираюсь думать о том, что она намеренно придумала эту встречу, чтобы не пойти на матч. Моя жена никогда не ходила в моих фанатках, и что семь лет назад, что сегодня я не лью слезы из-за того, что в специально отведенных для близких ВИП-зонах, кроме отца, за меня никогда и никто не «болел». Правда Алина пару раз все же присутствовала. Для контента в своих соцсетях.

Тем не менее я знаю, что Оля меня ждет. Это знание, как ничто иное, греет изнутри, ведь меня сотню лет никто не ждал, а я и не подозревал, насколько Дмитрий Баровски — ранимая задница и как мне это, черт возьми, важно. Быть нужным, быть тем, кого ждут, быть чьим-то.

Выдох получается долгим и каким-то опустошающим. Облегчающим мое тело.

Я выглядываю в окно, пока Нилсон достает с верхней багажной полки наши спортивные сумки.

Автобус остановился напротив входа, который с двух сторон огорожен лентами. За ними уже толпится народ: журналисты и болельщики, преимущественно подростки.

Нилс бросает мою сумку на соседнее кресло и за Быстровым плетется к выходу из автобуса.

Я встаю, потянув себя за колено, которое сегодня особенно ноет. На ветер, должно быть. В мыслях ставлю зарубку — перед предыгровой тренировкой попросить дока заморозить колено, чтобы не таскать его по полю за собой. Сегодняшний матч — не товарищеский разогрев, а игра в зачет.

Беру сумку и вклиниваюсь в проход за нашим вратарем.

Нас встречают овациями, свистами и вопросами, которые наперебой задают корреспонденты спортивных каналов.

Натягиваю на рожу рабочую улыбку, с ней же успеваю чиркнуть подписи на нарисованных от руки плакатах двум мальчонкам в клубных шарфах.

Я, судя по всему, старею. А, может, мудрею. Тем не менее к присутствию журналюг я стал относиться ровно.

Пока в сопровождении спецперсонала идем к раздевалкам, я упорно делаю вид, что моя нога со мной в одной лодке, и стараюсь не хромать, когда замечаю внимательный взгляд Капполы на себе. Он маразматик в этом плане, может психануть и вместо мотивационных речей перед игрой навтыкать пиздюлей. Так что его лучше не нервировать.

Улыбнувшись главному тренеру, отворачиваюсь.

Возле конференц-зала замечаю небольшую делегацию, и это не редкость — встретить перед матчем руководство Арены, клуба и еще некоторых значимых людей, чьих имен не помню, но один персонаж заслуживает отдельного внимания.

Он стоит боком ко мне. Улыбается, слушая собеседника, или делает вид, ведь на его лице эта выверенно-дозированная улыбка всегда сбивала с толку, не давая даже близко предугадать, о чем этот человек на самом деле думает. Оказывается, в его башке существует второе дно.

Аверин.

Я не удивлен видеть его среди «верхушек». Он, как вазелин, в любую дырку пролезет, но я, блядь, удивлен видеть его в принципе.

Аверин переехал в Питер. Уже как пару лет назад. Его «новый проект» из питерского футбольного клуба. Лебедев в малейших деталях предоставил мне досье на Бориса, в моей телефонной книжке теперь даже его новый номер есть.

Встречу со своим бывшим агентом я планировал, но не думал, что случится она так скоро.

Стискиваю ремень сумки до хруста костей, вторую ладонь, сжатую в кулак, прячу в кармане форменного трико.

То, что я принял за мудрость, разбивается в щепки, когда я торможу и отделяюсь от команды.

В голове что-то переключается, и моя ранее хваленая уравновешенность пригибается под натиском урагана, который становится разрушительнее с каждым приближающим к бывшему агенту шагом.

У меня к нему всего два вопроса. Два зудящих вопроса, ответы на которые рано или поздно я получу, но мои ноги уже несут меня к нему, так что всё же рано.

Аверин, будто чувствует, поворачивает голову. В первую секунду смотрит на меня без эмоций, во вторую узнает, а в третью — на его роже расцветает улыбка, словно видит перед собой гору бабла, перевязанную красным бантом.

Ощущаю, как ходуном ходит линия моей челюсти.

— Дмитрий Баровски… — Борис обозначает мое приближение. — Капитан «Д***», лучший форвард прошлого сезона, лидер по результативным передачам, — с нескрываемым бахвальством перечисляет мои регалии и, развернувшись всем корпусом, раскрывает руки, будто считает, что я собираюсь с радостным воплем броситься к нему в объятия.

Голос, манеры… ничего не изменилось. За те годы, которые мы не виделись, у гондона даже ни морщин, ни седых волос не прибавилось. Сука, спит, наверное, спокойно. Тот же прищур, тот же отутюженный костюм, идеально уложенные волосы.

Я сглатываю, смачивая вмиг ставшее сухим горло.

— Добрый день, — приветствую всех, когда подхожу.

— Дима-а, здравствуй, родной, — Аверин бросается обниматься, хлопает меня по плечу, пока я неподвижной мумией стою и испытываю острое желание схватить его за шкирку и оттащить за ближайший угол.

Мне приходится изобразить на лице радость гребаной встречи, пожать руки каждому из верхов и ответить на шаблонные вопросы, прежде чем произнести:

— Прошу прощения, могу я украсть у вас Бориса Аркадьевича? — обращаюсь к делегации, глядя на Аверина.

На его лице расползается довольная улыбка. Для него, как и для присутствующих, в моей просьбе нет ничего удивительного, ведь Борис — мой агент в прошлом, и расстались мы с ним на мажорной ноте.

Нас отпускают с миром. Руководство Арены великодушно предлагает для общения конференц-зал, пока там никого нет.

Я пропускаю Бориса вперед, захожу следом и закрываю за нами дверь.

Мотор в груди тарабанит так, что мне кажется будто его удары отражаются эхом от стен этого пустого помещения, в котором после матча по определению состоится пресс-конференция.

Бросив сумку на пол, смотрю в спину Аверина. Его ладони спрятаны в карманы брюк, размеренные шаги нарушают тишину зала.

Как только мои глаза останавливаются на короткостриженном затылке, Борис резко оборачивается.

— Как дела, Дим? — спрашивает с улыбкой.

Деланно задумавшись, выдерживаю паузу.

— Да оказалось, что хуево, Борь… — отвечаю.

Брови Аверина приподнимаются. Мой ответ прозвучал неожиданно относительно тех регалий, о которых он осведомлен. В том, что бывший агент следит за моими успехами, я не вижу ничего странного. Все же он много лет пытался быть моим нянькой и сам как-то признался, что работа со мной — его самые долгосрочные и крепкие рабочие отношения.

— А что так? — чуть склонив голову на бок, интересуется с виду участливо.

Сунув руки в карманы трико, копирую его позу. Смотрю Борису в лицо, пытаясь в нем разобраться. Какой он настоящий? Когда? В какие моменты?

Его лицо по-прежнему фонтанирует дружелюбием даже несмотря на то, что я не источаю взаимности. Но я и семь лет назад не был милым парнем, так что моя сегодняшняя холодность Аверина не смущает.

— Да понимаешь, как интересно получается. Живешь себе, живешь… Доверяешь человеку. Долго, Борь, доверяешь, — акцентирую. — Прислушиваешься к нему, ценишь. А потом бац — и оказывается, что человечек-то с гнильцой. В глаза — одно, а за спиной — другое.

Слежу за его реакцией, стараясь не упустить ни одной детали и тот момент, когда начнут слетать маски.

— И правда хуево, — соглашается он с ухмылкой. — Доверием нельзя злоупотреблять, Дим. А лучше вообще никому не доверять, так безопаснее, — философски рассуждает.

Мы смотрим друг другу в глаза. Не могу понять, догадывается ли он, о чем идет речь, или нет, но его уверенный взгляд матерого волка словно дразнящие щелчки пальцами перед моим носом. Или по носу, за который он долгие годы меня водил.

Дистанцию, которую не пытаюсь скрыть, Аверин запросто считывает. Разглядывает меня проницательно, но с прежней непрошибаемой расслабленностью в позе.

— Жаль, что этой мудростью ты не поделился со мной семь лет назад, — цежу сквозь зубы. — Кстати, тебе привет от Оли.

Не знаю, хотел бы я упиваться его взглядом испуганного, загнанного в угол хорька. И не узнаю, потому что его нет. Аверин всё так же непринужден, только слегка тронутые сединой брови взлетают еще выше.

— Я бы передал взаимный, если бы ты напомнил, кто это, — произносит Аверин.

Мое желание присовокупить к привету от Оли удар по роже для наглядности — зашкаливающее. Но оно слишком тупое, незрелое и неразумное для тридцатилетнего мужика, если только я не хочу распрощаться с карьерой и поставить крест на нашем с Олей будущем, которое в красках себе нарисовал.

— С радостью напомню. Ольга Баровски, моя бывшая жена, — уточняю.

Эффекта разрывной пули не происходит. Аверин расплывается в совершенно лучезарной улыбке, которую я когда-либо видел на его лице, словно напомнил ему о старой доброй знакомой.

— Оленька Валерьевна, — выдернув руки из карманов брюк, хлопает себя по бёдрам ладонями. — Ну конечно, как же я мог забыть… И как поживает прелестница?

Внутри меня натягивается пружина.

— Твоими молитвами, Борь, — сообщаю. — Рассказала, как часто и продуктивно мой бывший агент в гости захаживал, пока меня дома не было. Да и вообще много чего занятного. Я бы тебя просветил, но времени в обрез, поэтому очень полагаюсь на твою удивительную сообразительность, — делаю паузу. — Борь, у меня всего два вопроса — на хуя и как тебе ночами спится? Хотя, вижу, что бессонницей не страдаешь и выглядишь на миллион, поэтому остаётся один.

Улыбка держится на лице Аверина как приклеенная. В отличие от нее глаза сужаются и темнеют, но их от меня он не прячет. Смотрит прямо. Уверенно.

Пару раз качнувшись с пятки на носок, делает шаг в сторону окна. Потом еще один.

Я смотрю ему в спину. Прежде чем собираюсь донести до него о том, что мое время теперь пиздец каких денег стоит, Аверин произносит не оборачиваясь:

— Вы не подходили друг другу. Она тянула тебя на дно.

От того, с каким хладнокровием он сказал это, та самая пружина во мне начинает трещать. Я понятия не имею, какие у нее технические характеристики, но если она рванет…

Тем не менее я держу себя в руках вместо того, чтобы закатать ублюдка в бетон.

— С чего ты решил, что твоё мнение кто-то спрашивал? — произношу жестко.

Аверин смотрит в окно. В его затылок я уже давно зрительно всадил пулю, но у подонка такая броня, что, сука, даже не боится стоять ко мне спиной, когда мне чертовски сложно соблюдать дистанцию между нами.

— Дима, не драматизируй. Просто посмотри на себя сейчас и подумай, кто ты и где. Если бы не я, о Дмитрии Баровски сегодня никто бы не вспомнил.

Я все еще понимаю, где нахожусь, и это основной сдерживающий фактор.

Гондон оборачивается через плечо. Лениво осматривает меня с головы до ног.

— Ну-ну, держи себя в руках, — юродствует он.

— Сука ты, Боря.

— Не сука, Дим. Хватка у меня не сучья, а бульдожья. Благодаря ей ты, Димочка, в хате в центре Москвы живёшь и по утрам, наверное, не сухарями давишься? А припомни, что семь лет назад было… Как ты, влюблённый слепой дурак, сбегал с тренировок, проебывал контракты и терял кучу бабла. А всё почему, Димася? Потому что между ног у бабы все мозги оставлял…

— Боря, заткнись лучше! — обрубаю его, впиваясь ногтями в кожу своих ладоней вместо холеной рожи.

— Так я отвечаю на твои вопросы, — усмехается он.

Пульс долбит в висках. В башке звенит, а в глотке образуется кислый комок. Меня тошнит. Не от ублюдка. От себя. От того, каким был кретином, пригревшим на груди змею.

Я шумно тяну воздух, пытаясь загасить гребаную тошноту, которая только сильнее становится, потому что и сейчас я ничего не могу сделать. Я, блядь, стою и слушаю, как семь лет назад мою семью погребали, и ни черта не могу сделать. Ни черта!

— Дим, ну ты бесился недолго, зато какие результаты потом выдавать начал. Деньги лопатой греб. «Спасибо» лучше бы сказал…

Пружина все-таки рвется, и двух моих шагов оказывается достаточно.

Впервые за время контакта с Авериным в его глазах вспыхивает страх, и он натуральный. Естественнее некуда, когда я хватаю подонка за лацканы пиджака и притягиваю к своему лицу так близко, что вижу, как лихорадочно он сглатывает.

— Спасибо, блядь, тебе сказать? За то, что разрушил мой брак и семью? — встряхиваю его тушу. — Из-за гребаных денег?

— Эти гребаные деньги сейчас оттягивают твои карманы. Иди! Дерзай! Возвращай свою Олю и живите счастливо! С баблом-то! — воинственно ощетинивается урод, но его внешняя бравада — ничто по сравнению с тем, как под моим пальцами дрожит его тело.

В глазах у меня красная пелена. Я стягиваю в кулаках ткань рубашки и отвороты пиджака так, что вижу, как воротник сзади впивается Аверину в шею.

Он начинается сдавленно и сипло кашлять.

— Дима, — сипит, — не глупи…

Мои руки от напряжения начинают вибрировать. Эта вибрация разрядом проходится по позвоночнику. Меня трясет вместе с ублюдком.

Задавливаю его глазами, наблюдая за тем, как увеличиваются чёрные зрачки.

— Ты слил информацию о моем переходе Бочарову? — спрашиваю, хотя и так знаю ответ. — Говори! — еще раз круто встряхиваю.

Аверин испуганно кивает, и это для меня самый обстоятельный ответ.

— Мразь, — выплевываю ему в лицо и отталкиваю от себя так, что тот едва не приземляется на задницу, но успевает поймать равновесие. — Я тебя закопаю, Борь. Не физически, а так, как семь лет назад сделал ты, — обещаю ему.

Подхватываю с пола сумку. Выметаюсь из конференц-зала, саданув дверью.

В раздевалку пру неуправляемым локомотивом. Кажется, на пути меня кто-то о чем-то спрашивает, но в висках боль заглушает внешний шум, а красная пелена застилает глаза.

В крови бешенство. С ним же переодеваюсь в форму, огрызаясь на каждого, кто пытается узнать, что со мной случилось.

Острые обломки той самой разорвавшейся пружины в груди сковывают движения на предстартовой тренировке.

Мимо меня мутным серым фоном проходит традиционный обмен вымпелами клубов и стандартный фоторяд. И только после свистка главного арбитра, когда ладонью на автомате ныряю под горловину форменной футболки и под ней не нащупываю цепочки с польским грошем, без которой за семь лет ни разу не выходил на поле, меня выбрасывает в реальность одновременно с прострелом в колене…