Глава 13

Вера

Я ворочаюсь в постели в пятницу ночью, прислушиваясь к звукам из гостевой комнаты через коридор и гадая, что, чёрт возьми, делает там Максим. Может быть, распаковывается. Кажется, я слышала, как ящики открывались и закрывались. Похоже, он ещё и звонил кому-то. И его телефон постоянно издаёт случайные звуки сообщений.

Сев в постели, я включаю прикроватную лампу и беру книгу с тумбочки, надеясь, что она расслабит и отвлечёт меня. Но сначала хватаю телефон с зарядки, захожу в социальные сети и отписываюсь от Анастасии Черных, пока не забыла. Хотя сначала пролистываю её фотографии ради старых времён.

Я знаю, что соцсети — это фальшь. Всё фильтры, постановочные кадры и спонсированные посты, маскирующиеся под искренние восторги. Но я думала, что Анастасия другая. Она так напоминала меня. Неудачный брак. За тридцать. Амбициозная и трудолюбивая. Семейная. Материнский инстинкт. Она делала невозможное лёгким и даже написала об этом книгу.

За секунды до нажатия на кнопку «отписаться» я фыркаю, вспоминая ошеломлённое лицо Анастасии, когда Максим отказал ей в селфи и вернул её же слова.

Надеюсь, она будет добрее к следующему, кто к ней подойдёт.

Открыв книгу на заложенной странице, я читаю, пока веки не становятся тяжёлыми, словно гири — и следующее, что я знаю, это запах типографской краски и книга, распластанная на моём лице.

Сев, я возвращаю книгу на тумбочку и проверяю часы… три утра.

Должно быть, вырубилась.

Через пару секунд из-за коридора доносятся слабые всхлипы. Сбросив одеяло, я на цыпочках иду в комнату Надюши, надеясь успеть, пока она не разбудила Максима. Плач прекращается, как только я беру её из кроватки. Пробираемся на кухню, я целую её щёчку, готовлю ночную бутылочку и несу её обратно в комнату.

Устраиваемся в угловом кресле-качалке, накрывшись её любимым одеялом, и я качаю её, пока она играет с прядью моих волос, накручивая её на пухленькие пальчики во время еды. Проходит несколько минут в тишине, когда скрип двери гостевой комнаты сменяется звуком тяжёлых шагов.

Секунду спустя в дверях появляется мускулистый силуэт Максима. Облокотившись на косяк в низко сидящих серых спортивных брюках и белой футболке с V-образным вырезом, сияющей в темноте на фоне его естественного бронзового загара, он — отрада для усталых глаз.

Проведя рукой по растрёпанным волосам, он выдыхает.

— Всё в порядке?

Он явно не знает, как работают младенцы…

Это понятно.

— Да, конечно, — говорю я. — Прости, если она тебя разбудила. Она начала спать всю ночь с трёх месяцев, но иногда регрессирует на неделю-две. Думаю, сейчас из-за зубов. Совершенно нормально.

— Хочешь, я её покормлю? Можешь вернуться в постель, если хочешь.

В его голосе сексуальная, хрипловатая нотка, от которой я чувствую себя как-то странно.

— Нет, всё нормально.

— Не могу уснуть. Могу хоть быть полезным, раз не сплю.

Глаза Надюши тяжелеют, бутылочка почти пуста. Я кладу её на столик рядом и перекладываю малышку на плечо, похлопывая по спинке, пока не получаю пару отрыжек.

— Мы почти закончили, — шепчу я, укладывая её обратно в кроватку.

Закончив, встречаюсь с ним в коридоре, закрывая дверь Надюши.

— Не можешь уснуть?

Он проводит пальцами по волосам, глаза фиксируются на моих в темноте, его мускусно-кожаный, древесный аромат заполняет мои лёгкие. Только сейчас я понимаю, как близко мы стоим.

— Хочешь что-нибудь для сна? — спрашиваю я. — У меня есть ромашковый чай… «Димедрол»… мелатонин…

Не успевает он ответить, как я шаркаю на кухню и роюсь в своём тщательно организованном аптечном шкафу.

— Я подумал, — говорит он, наблюдая за мной с искоркой веселья в тёмных глазах, — если не против, может, я заменю твой матрас?

Замерев, обдумываю ответ. Если откажу, ему придётся спать на дешёвом матрасе из дисконтного магазина следующие четыре недели. Если соглашусь, он, вероятно, купит что-то за сто тысяч, и мне будет неловко каждый раз, проходя мимо.

— Моя кровать лучше, — говорю я.

Топовый гибрид, подарок себе, когда купила этот дом. Не уровня пятизвёздочного отеля, но на порядок лучше гостевой.

Склонив челюсть, он ухмыляется.

— Это приглашение, Вера?

— Что? Нет. Я не это имела в виду. В смысле, можем поменяться. Ты берёшь мою комнату, я — гостевую.

Подняв бело-синюю бутылочку «Димедрола», я трясу её, пытаясь сменить тему.

— Это вырубит тебя за полчаса.

— Есть что покрепче?

— Может быть, у меня есть «Зольпидем»? Хотя, кажется, он просрочен…

Возвращаюсь к шкафу, встаю на цыпочки, пробираясь к секции на «З».

— А водка есть? — спрашивает он.

— Вообще-то.

Бросив поиск, иду к шкафу над холодильником.

— Мой сосед, Данил, оставил тут виски пару месяцев назад.

— Идеально.

Беру виски и маленький стакан, наливаю немного для Максима. Данил будет в восторге, когда я расскажу, я уверена.

— А твой где? — спрашивает он.

— Мне вставать через четыре часа…

— Никогда не любил пить в одиночку, — говорит он. — Плюс, я всё равно встану раньше тебя. Встреча с тренером в семь.

Сам себе берёт из шкафа такой же стакан и наливает мне меньшую порцию.

— Это напиток для смакования, — говорю я.

— Верно. — Он кивает. — Но можешь выпить залпом, если храбрая.

— Уже за три утра, я вымотана, — говорю я, — и хочу обратно в постель.

— Тогда за здоровье.

Он чокается со мной и выпивает залпом, без малейшего моргания или гримасы.

Сумасшедший, храбрый или и то, и другое?

— Ладно.

Я морщусь, подношу янтарную жидкость к губам и залпом глотаю то, что можно описать как огненный бензин. Желудок сжимается, накатывает вспышка тошноты, которая, слава богу, быстро проходит.

— Новичок. — Он подмигивает, ополаскивая стакан в раковине.

— Не верю, что ты заставил меня это сделать.

Иду в кладовку, беру аварийную пачку шоколадного печенья «Сладкая сказка» и засовываю одно в рот, чтобы перебить вкус виски.

— Хочешь?

Кладу пачку на стол и полностью открываю верх.

— Когда мы с Ларисой были детьми, мы устраивали гонки, кто быстрее «сделает линию», — говорю я.

— Сделает линию? — спрашивает он.

— Ага. Линию из печенья.

— Дай угадаю, её идея? — спрашивает он.

— На сто процентов.

Подталкиваю печенье к нему.

— Давай. Знаю, ты ешь всякие смузи из капусты и яичных белков, и это не в твоих диетических нормах, но не дай мне есть их одной, а то я съем все.

Изучая синюю, белую и розовую упаковку, он читает этикетку.

— «Двойная начинка». Вот тебе первый красный флаг. Они даже ингредиенты толком не указывают.

— Наверное, пытаются быть милыми.

— Или Роспотребнадзор не разрешил называть это «настоящим шоколадом», потому что не соответствует стандартам? — говорит он. — Типа слова «шоколадный вкус».

— А что не так с «шоколадным вкусом»? — хмурю брови.

— Если еда имеет «шоколадный вкус» — значит, там нет настоящего шоколада. Только ароматизаторы.

— Откуда ты столько знаешь?

— Несколько лет назад компания хотела, чтобы я выпустил линейку протеиновых порошков и батончиков, — говорит он. — Это был бы огромный проект. Мультимиллионный. Но раз моё имя было бы на этикетке, я начал изучать ингредиенты и понял, что это сплошные наполнители и химикаты, которые не должны попадать в организм. Удивительно, как они берут дерьмовый продукт, упаковывают так, будто он полезный, и ещё задирают цену.

Я убираю печенье со стола в мусорку.

— Спасибо за информацию, Максим, — говорю я. — Теперь у меня будут проблемы с доверием в продуктовом магазине.

— Чем больше знаешь… — он подмигивает.

— Может быть, пока ты здесь, проверишь мою кладовку и выбросишь все остальные продукты, которые я по ошибке считала нормальными?

— Заодно проверю детское питание.

Я ахаю.

— Неужели они травят младенцев?

Тепло виски разливается по телу, запоздалая реакция, и я опираюсь на край кухонного островка. Не пропустив момента, Максим подхватывает меня, чтобы поддержать.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Его тёплые руки на моих бёдрах, тело так близко, что я чувствую запах кондиционера для белья от его футболки.

— Да. — Устанавливаю равновесие. — Просто выпивка внезапно ударила в голову.

— Понятно для новичка.

— Поверь или нет, я не всегда была новичком.

— Думаю, ребёнок немного замедляет дела.

Теперь я замечаю, что он не отошёл, всё ещё стоит опасно близко, его глаза изучают каждую деталь моего лица, будто видят его впервые.

— Что… тут происходит? — спрашиваю я.

— Просто смотрю на твои черты лица.

— Ага, совсем не странно.

Уголок его рта приподнимается, показывая ямочку.

— Пытаюсь понять, какие черты Надежда получила от тебя, а какие от меня. Удивительно, эти вещи. Генетика. Такая случайная, но такая очевидная.

— Поэтому я пошла в эту область, — говорю я. — Организованный хаос с бумажным следом. Мои любимые проекты — загадочные, семьи, которые не так просто распутать. Обожаю хорошую тайну — особенно если она ведёт к счастливому финалу.

Я думаю о родителях Максима, которых он, по его словам, потерял в прошлом году.

И о сестре, с которой он не хочет иметь дела.

— Какими были твои родители? — спрашиваю я, отчасти из любопытства, но, и чтобы было что рассказать Надюше, когда она подрастёт.

Проведя рукой по щетинистой челюсти, его взгляд на миг расфокусируется.

— Они были старше, когда родили меня. За сорок. Я был для них полной неожиданностью. У меня была сестра, их единственный ребёнок до меня, ей было пятнадцать, когда я родился. Честно, я её почти не знал. Она связалась с плохой компанией и была той ещё проблемой, как мне говорили. Думаю, они переусердствовали со мной, отдавая всё время, внимание и энергию, молясь Богу, чтобы я не стал как она. Буквально молясь. Никогда не забуду, как мама зажигала свечи в церкви и умоляла Отца, Сына и Святого Духа сделать со мной что-то великолепное. Это её слово — великолепное.

— Ничего себе. — Я поднимаю брови. — Похоже, они услышали, да?

Он хмыкает.

— Или знали, что им придётся иметь дело с её гневом, когда она туда доберётся. Мама была не шутка. Метр пятьдесят два и могла быть очень страшной. Но никто не любил меня больше неё.

— А папа каким был?

— Тихий, — говорит он. — Говорил только тогда, когда чувствовал, что есть что сказать. Во многом они с мамой уравновешивали друг друга. Или дополняли. Как посмотреть. Работал на одном заводе бытовой техники тридцать пять лет. Играл в большой теннис, когда мог. Болел за «Зенит». В остальном был простым человеком.

— Хм, — говорю я.

— Что?

— Что он думал о твоём совсем не простом образе жизни? — спрашиваю я.

— Ненавидел приезжать в Сочи или Москву. Ненавидел пробки. И толпы людей. Обычно я приезжал домой в гости. Ему так было спокойнее, — говорит он. — Но мама любила приезжать. Я селил её в пятизвёздочный отель, и она проводила выходные, балуя себя, а потом ехала ко мне на неделю. Это было её любимым делом. И мои сотрудники всегда угорали с неё, потому что никогда не знали, что она ляпнет.

— Похоже на моего папу, — говорю я. — И Ларису. Они такие непредсказуемые.

Максим хмыкает.

— Ага. Она точно была непредсказуемой.

— Значит, ты наполовину непредсказуемый, — говорю я.

Он фыркает.

— Ага. Похоже, да.

— Хотя это также значит, что ты наполовину простой человек.

Я опираюсь на островок, разглядывая его.

— Что я не особо вижу…

— А твои родители? Какие они?

— Папа — русский, и он делает такое с руками, когда заводится.

Я взмахиваю рукой, показывая.

— А маму зовут Елизавета, но все называют её Лизой. Она типичная домохозяйка. Волонтёрит по городу, возглавляет местный книжный клуб, готовит тающий во рту пирог с курицей и нездорово зависима от сериалов и биографических фильмов.

— А кто нет? — поддразнивает Максим.

— Они обожают Надюшу, иногда до одержимости, — говорю я. — Она их целый мир. Они уже планируют её первую поездку в «Сочи Парк», и мама не перестаёт вязать для неё одеяла. Скоро у меня не хватит места в шкафу. В любом случае, она их единственная внучка и, вероятно, всегда будет, так что не думаю, что их можно отговорить её баловать.

— Никаких детишек в будущем Ларисы?

Я хохочу так, что надеюсь не разбудить малышку.

— Никогда. Она любит Надюшу, но не хочет быть мамой. У неё есть собака, растения и очень насыщенная личная жизнь, и это всё, что ей нужно. Ей двадцать девять, так что всё может измениться. Но если она передумает, это будет шоком века.

— Как вы с ней получились такими разными?

— А как ты и твоя сестра получились такими разными?

Пожимаю плечами.

— Могу выдать устную диссертацию о природе против воспитания, но уже четверть пятого, я едва держу глаза открытыми, и солнце взойдёт через пару часов, так что…

Он проверяет часы на микроволновке.

— Чёрт.

Зевая, прикрываю рот, чтобы он не увидел кусочки печенья, застрявшие в зубах — кусочки, которые теперь на вкус как стыд и химикаты.

— Точно не хочешь мою кровать?

— Точно.

Я выключаю свет на кухне и иду в коридор, Максим следует за мной.

Мы останавливаемся в конце коридора. Наши двери идеально выстроены друг напротив друга. И в этот тихий, маленький момент, когда усталость грызёт мои кости, а виски течёт по венам, я знаю, что должна забраться под одеяло и гнаться за сном, как будто от этого зависит моя жизнь.

Но я застряла здесь, тело отказывается двигаться, будто не хочет, чтобы этот момент закончился.

Хотя прошло всего двенадцать часов с тех пор, как Максим появился у моей двери с чемоданом, а я уже наслаждаюсь его компанией больше, чем ожидала. С ним на удивление легко говорить. С моим бывшим мы никогда не засиживались допоздна, болтая обо всём и ни о чём. И я всегда чувствовала, что должна впечатлять его каждым словом, потому что он был остроумным, едко резким и харизматичным.

Этого давления, по какой-то причине, нет, когда я с Максимом.

— Спасибо за виски твоего соседа, — говорит он, ища мои глаза в темноте.

— Спасибо, что испортил мне любовь к «Сладкой сказке».

Его губы приподнимаются, рисуя на лице беззаботную улыбку, от которой мой желудок делает кульбит.

— Спокойной ночи, Вера, — говорит он, хватаясь за дверную ручку своей идеальной, точёной, миллионной рукой.

— Спокойной ночи, Максим.

Исчезая в своей комнате, я почти плыву к кровати.

Одна ночь позади, двадцать семь впереди.

Есть шанс, что это соглашение окажется сложнее, чем я ожидала — в способах, которые я не могла предвидеть.