Глава 14

Максим

Я провожу рукой по запотевшему зеркалу в ванной комнате в субботу утром, мышцы ноют после жёсткой утренней тренировки. Сегодня день множества «первых разов» — игра на частном корте местного миллиардера по недвижимости — одна из них. Второй — душ, которым я только что воспользовался, с полочками, уставленными жёлтым детским шампунем и резиновыми уточками.

Закрепив тонкое махровое полотенце на бёдрах, я причёсываю волосы пальцами и иду через коридор за одеждой. Но в тот самый момент, когда выхожу из ванной, Вера как раз проходит мимо.

Мы сталкиваемся.

Моё полотенце соскальзывает — но я успеваю его подхватить… почти.

Я ловлю её взгляд, удерживаю, проверяю, пока снова закрепляю полотенце. На этот раз туже.

— Прости, — Вера отступает к стене, указывая на дверь Надежды. — Я шла за подгузником.

Положив руку ей на плечо, я подмигиваю.

— Всё нормально. Хорошо спала?

Она кивает, не отводя глаз.

— Да. А ты?

Поморщившись, отвечаю:

— Надеюсь, ты не против, но сегодня днём доставят новый матрас. Такой же, как у меня дома в Сочи.

Качественный сон для меня всегда был не обсуждаем. Без него моя игра — полное дерьмо. То же самое с питанием. Прошлая ночь была тяжёлой. Но разговор с Верой посреди ночи сделал её чуть менее неудобной.

Моя бывшая невеста любила будить меня посреди ночи, если не могла уснуть. И всегда задавала вопросы, требующие больше мозговой энергии, чем я мог собрать в два часа ночи, вроде: «Какое вымирающее животное ты бы спас?» или «С кем бы ты поужинал — живым или мёртвым — и что бы спросил?»

Она никогда не понимала моего раздражения — или неудобства.

Я обычно переворачивался на другой бок, засыпал снова и просыпался один, без одеяла.

Вера, с другой стороны, прошлой ночью предложила поменяться кроватями.

— О? — брови Веры поднимаются с удивлением.

— Можешь оставить его после моего отъезда, — говорю я. — Просто так будет проще следующие пару недель. Я как медведь шатун, если не высыпаюсь.

— Нет, нет, всё нормально, — говорит она с улыбкой в голосе. — Кстати, насчёт дня, я хотела спросить, не хочешь ли устроить пикник? Недалеко есть маленький парк культуры и отдыха. Там есть тропинка, пруд и много зелёного пространства. Деревья начинают зеленеть, и сегодня будет около двадцати градусов — может, для тебя в Сочи это прохладно, но у нас в Москве это почти пляжная погода. Как только температура поднимается за десять, у нас сразу появляются сумасшедшие, разгуливающие в шортах и резиновых тапочках.

— Я когда-то был одним из таких сумасшедших, — признаюсь я.

— Точно, всё забываю, что ты вырос в Сибири. — Её взгляд на миг падает на мою грудь. — В общем. Пикник? Да или нет?

Не помню, когда в последний раз ходил на пикник. Наверное, примерно тогда же, когда бегал по детским площадкам с качелями-лодочками.

— Давай.

***

Мы паркуемся в последнем ряду гравийной стоянки у входа в парк. С впечатляющей эффективностью Вера выбирается из машины, пристёгивает малышку к переноске на груди, а я встречаю её у багажника, чтобы взять плетёную корзину и клетчатое одеяло.

По грунтовой тропинке мы находим тихую поляну среди сосен и разбиваем импровизированный лагерь.

— Ну, разве это не самое милое, что ты видел в жизни? — достав из кармана куртки детские солнцезащитные очки, Вера надевает их на Надежду.

Я не таю от умиления, но, если бы таял, был бы уже лужей.

Надежда хихикает, тянет ручки к небу и разглядывает их через новые тёмные линзы.

— Это… вау. — Я теряю слова, потому что «мило» и «прелестно» не совсем входят в мой ежедневный лексикон.

— Ты бы видел её детские кроссовочки, — добавляет она. — Сейчас они на пару размеров велики, но я надеюсь, к тому времени, как она начнёт ходить…

— Детские кроссовки? Не знал, что такие делают.

Вера копается в корзине для пикника, доставая аккуратно собранный поднос с крекерами, нарезанными сырами, зелёными оливками, маленькой мисочкой с нарезанными фруктами, двумя баночками детского питания, бутылочкой, белым вином и двумя бокалами.

— Кажется, я что-то забыла… — она осматривает разложенное, её лицо напряжено от волнения.

— Ты забыла расслабиться. — Не успеваю я сказать ещё слово, как звонит телефон. Не глядя на экран, я его выключаю.

— Если нужно ответить, всё нормально, — говорит Вера, засовывая в рот красную виноградинку. Она оттопыривает щёку, пока жуёт, но я могу думать только о её розовых губах и о том, какие они, наверное, сладкие. Отвинтив крышечку баночки с пюре из яблок, она усаживает Надежду на колени и зачерпывает крошечной ложечкой.

Телефон звонит снова, но я опять его глушу.

Я здесь, чтобы проводить время с Надеждой и Верой — всё остальное подождёт.

— Может, это доставка матраса? — спрашивает Вера. — Во сколько, ты сказал, они привезут?

— Между тремя и четырьмя. Хочешь вина? — я откупориваю бутылку и наливаю два щедрых бокала.

— Какой у тебя будет режим дня, пока ты здесь? — она даёт Надежде ещё одну ложечку яблочного пюре.

— Тренировки в пять утра всю неделю, — отвечаю я. — Иногда по субботам. Но после обеда и вечера — время для Надежды. И для тебя.

Познакомиться с матерью моего ребёнка так же важно, как познакомиться с самим ребёнком — по-своему.

Надежда отталкивает следующую ложечку, которую предлагает Вера, размазывая светло-жёлтую кашицу.

— Чёрт, — говорит она. — Можешь достать детские салфетки из корзины?

Секунду спустя мы вытираем удивительно большой беспорядок от крошечной ложечки и малышки, а Надежда лежит между нами на спине, пытаясь засунуть ножку в рот.

— Она очень гибкая, — замечаю я. — Сто процентов от меня.

Вера смеётся.

— На все сто.

Солнце выглядывает из-за белого облака, прогревая воздух вокруг нас, окутывая нас троих неземным теплом. Здесь я не думаю о следующей победе. Не прокручиваю в голове, что обо мне сказали на «Матч ТВ». Не общаюсь с фанатами и не получаю нагоняй от тренера за плохой день.

Я просто существую.

Думаю, это то, о чём говорят, когда утверждают, что деньги не покупают счастье.

Перекатившись на бок, Надежда тянется за пучком травы, вырывая его с корешком и пытаясь засунуть в рот — пока мать не вмешивается.

— Не голодна, но будешь есть грязь и траву? — Вера стряхивает землю с кулачков малышки.

Подхватив её, Вера ложится на спину и поднимает Надежду над собой, заставляя её «летать», издавая звук, похожий на терпящий бедствие одномоторный самолётик. Сдерживая смех, я потягиваю вино и наслаждаюсь беззаботным моментом перед собой. Вере плевать, что я думаю, ей всё равно, как нелепо это выглядит — она просто мать, делающая всё возможное, чтобы вызвать улыбку на лице ребёнка.

— Твоя очередь. — Сев, она протягивает Надежду мне.

Я беру дочь неохотно.

— Я правда не силён в этом.

— Поиграй в ку-ку или что-то такое. — Она пожимает плечами, будто это не важно. Но это важно. Это как ступить на чужую территорию, не зная местных обычаев.

— Ладно… — откашлявшись, я игнорирую то, что Вера наблюдает за мной с невероятно довольной ухмылочкой, и прячу глаза одной рукой, поддерживая малышку на коленях. — Ку-ку.

— Да ладно. — Вера прижимает подбородок к груди. — Ты можешь лучше.

— Что не так с моим ку-ку?

Смеясь, она отвечает:

— Всё.

— Ладно. — Сев ровнее, пробую снова, громче. — Ку-ку!

Надежда вздрагивает, поворачивая шейку, чтобы убедиться, что мама рядом.

— Теперь ты её пугаешь, — говорит Вера, прикусывая губу, её глаза блестят от смеха.

— Я же сказал, я в этом ужасен.

— Слышишь, Надюшка? — Вера наклоняется к дочке. — Лучший теннисист мира — ужасный ку-кушник.

— Не помогает, что я выступаю перед самой суровой публикой.

— Попробуй ещё раз, — говорит Вера. — Я отвернусь, раз ты такой чувствительный.

— Перфекционист.

— Одно и то же, — говорит она, отворачиваясь. Хотя мне не нужно видеть её лицо, чтобы знать, что она, вероятно, сдерживает самую ехидную ухмылку. Не виню её. Не будь я собой, я бы тоже счёл это нелепым.

Но это моя дочь.

— Ку… — произношу я, делая паузу и повышая интонацию. Я уверен, что звучу как идиот, но плевать. Спрятав глаза за ладонью, жду пару секунд перед большим раскрытием. — Ку!

Шоколадные глазки Надежды загораются, она хлопает в ладошки, прежде чем засунуть их в рот.

Моё сердце трепещет — впервые из-за ребёнка.

С новой уверенностью я повторяю.

— Ку… ку!

Боже, я внутренне морщусь… но живу ради этого.

Надежда снова хлопает, подпрыгивая у меня на коленях.

С каждой беззубой улыбкой моё тело становится легче, заботы уходят прочь. И теперь я понимаю, почему взрослые выставляют себя полными дураками ради такой ерунды, как смеющийся ребёнок.

Обернувшись, Вера подмигивает.

— Я же говорила…

— Ага, ага. — Передаю Надежду матери, допиваю вино и встаю потянуться. Последний раз я сидел на земле, чтобы поесть, было в ресторане в Токио несколько лет назад.

— Хочешь пройтись по тропинке? — спрашивает Вера.

Мои мышцы ноют от жёсткой тренировки сегодня — тренер выжал из меня все соки, потому что я пропустил пару дней на прошлой неделе и, по его словам, был недостаточно сосредоточен.

Он не ошибался.

— Да, — отвечаю я, беря переноску с одеяла.

— Хороший выбор. — Вера встаёт, забирает переноску из моих рук, надевает её на меня, ослабляя ремешки и аккуратно закрепляя. Следующее, что я знаю, — она вставляет малышку в переноску, и я официально её «несу».

Добавлю это к своему списку «первый раз».

— Не нужно её держать, — говорит Вера, указывая на мои руки — одна под попкой малышки, другая на её грудке. — Она не выпадет.

— Точно?

Она кивает. Я отпускаю, делаю пару шагов, пока не убеждаюсь, что она надёжно пристёгнута к моей груди и не соскользнёт, разбив голову.

— Мило, как ты с ней осторожен, — говорит она. — Ты весь в мышцах, один из самых ловких и координированных людей в мире, но держишь её, как яйцо Фаберже. Мне это нравится.

— В отличие от того, чтобы быть с ней грубым? — поддразниваю я.

Никогда не забуду свой первый профессиональный турнир, как адреналин тёк по венам, делая меня сверхбдительным к каждому движению. В каком-то смысле держать Надежду не сильно отличается. Я никогда не обращался с чем-то таким хрупким и с таким количеством правил.

Собрав вещи, мы идём по грунтовой тропинке — странная маленькая семейка — и обходим пруд. Останавливаемся полюбоваться семейством уток, что вызывает восторженный писк у Надежды. Вера с впечатляющими знаниями называет дочке разные виды деревьев и кустарников. Не то чтобы она что-то понимала. Тридцать минут спустя мы возвращаемся на гравийную стоянку, загружая всё обратно в машину Веры.

— Ты сегодня хорошо справился, — говорит она, снимая малышку с переноски на моей груди. Я стягиваю эту штуку через голову и кладу в багажник, пока она пристёгивает Надежду в автокресло. — Не то чтобы я в тебе сомневалась. Думаю, я тебя раскусила.

— Как так? — сажусь на пассажирское сиденье.

Вера садится рядом, заводя мотор.

— Ты из тех, кто хорош во всём.

— Постараюсь, чтобы это не ударило мне в голову. — Включаю телефон, проверяю голосовую почту, пока мы выезжаем со стоянки. Одно сообщение от тренера. Одно от агента. И шесть от бывшей. Удаляю каждое от Тамары, даже не проверяя расшифровку, потому что, если судить по прошлому опыту, они, скорее всего, бессмыслица — автоматическая диктовка никогда не успевает за её истеричными воплями.

Мы почти дома, когда телефон пиликает с сообщением.

ТРЕНЕР:«Прости. Тамара узнала, что ты в Подольске с другой женщиной.»

Моя челюсть напрягается, пока я печатаю ответ.

Я:«Она узнала? Или ты ей сказал?»

ТРЕНЕР:«Она умная девочка. Сам знаешь. Задала миллион вопросов и прочитала между строк.»

ТРЕНЕР:«Я с ней разберусь. Просто игнорируй.»

— Всё в порядке? — спрашивает Вера. — Ты как-то тяжело дышишь.

— Всё нормально. — Вру. Отчасти. Тамара — настоящая фурия, когда чего-то хочет, и, хотя мы официально расторгли помолвку месяцы назад — с пресс-релизом и совместным заявлением — я знаю, в глубине души она думала, что мы сойдёмся снова.

Я представляю, как она злится в своей огромной квартире в Сочи, расхаживая по просторной гардеробной и время от времени обновляя мои соцсети в поисках подсказок.

Спрятав телефон, я откидываюсь на сиденье и пытаюсь на миг забыть о драме.

— Надюшка, это наша песенка… — зовёт Вера, прибавляя громкость на пару делений и приоткрывая окошко. Секунду спустя по радио звучит знакомая мелодия «Луна. Луна.», и мне требуется время, но я узнаю голос Софии Ротару. Покачивая головой и постукивая пальчиками по рулю, она подпевает — слегка не в тон — пока малышка сзади дрыгает ножками.

Тамара никогда не ездила с приоткрытыми окнами. Танцевала только в клубах, после половины бутылки «Белуги». И никогда не стучала пальцами под радио. Она была слишком «крутой» для этого. На самом деле, она первой высмеивала людей, которые пели за рулём, мчась по набережной в Сочи.

Я, может, ещё не знаю Веру Спасскую до конца — но она уже как глоток свежего воздуха.

И это ставит её на километры выше любой другой женщины, которую я встречал.

Может, я приехал ради Надежды… но, возможно, мне придётся остаться ради её матери.