Глава 32

Максим

— Пункт назначения справа, — объявляет навигатор мелодичным женским голосом.

Я замедляю ход у покосившегося двухэтажного дома с коричневой штукатуркой, которая местами отваливается крупными кусками. Паркуюсь возле разбитого бетонного бордюра, заросшего лебедой и чертополохом, ещё раз сверяюсь с адресом на смятом листке бумаги. На узкой подъездной дорожке, выложенной старым красным кирпичом с проплешинами травы между швов, стоит выцветшая красная «Приора». Никакого гаража. Никакого благоустройства. Никаких признаков жизни, кроме треснувшего керамического горшка у двери левой половины дома — в нём торчат сухие стебли давно погибших петуний.

Иду по дорожке, стараясь не наступать на осколки разбитых бутылок, и замечаю, что передние окна дома приоткрыты на несколько сантиметров. Оттуда тянет запахом застарелого табачного дыма, смешанного с ароматом пережаренной картошки и консервированным смехом из телевизора.

Два варианта: либо жительница этого дома — не Люся, либо это она, и тогда дверь захлопнется прямо перед моим носом.

Перед смертью родители неизменно повторяли одно и то же: если сестра хотела бы, чтобы её нашли, она давно бы вышла из своего укрытия. Они описывали её состояние словами «скрывается» и «прячется». Иногда добавляли: «бежит от собственных проблем». Своими словами они делали её потерянной, нестабильной, безнадёжной и постоянно предупреждали меня:

— Оставь её в покое, Максим. Не лезь в чужую жизнь.

Теперь, когда у меня есть дочь, я не могу представить, как можно отвернуться от родного человека в минуту нужды. Родители думали, что поступают лучше для меня, но какой ценой?

Отец всегда говорил:

— Люсю уже не спасти, сынок.

Мама же долгие годы хранила толстый альбом с фотографиями и газетными вырезками о сестре — только до её четырнадцати лет. До того момента, как она стала, по их словам, «дерзкой» и «неуправляемой». Словно после этого возраста они просто вычеркнули её из своей жизни по причинам, которые мне так никогда и не объяснили подробно.

Стою перед потёртой коричневой дверью и стучу три раза — не слишком громко, но достаточно настойчиво.

Из соседней квартиры раздаётся оглушительный лай крупной собаки — судя по голосу, немецкой овчарки или ротвейлера.

— Привет! — зову я, стараясь перекричать собачий гомон. — Есть кто-нибудь дома?

Телевизор внутри внезапно затихает, слышу шаркающие шаги, и в дверном проёме появляется силуэт темноволосой женщины среднего роста.

— Ты Люся? — спрашиваю, чувствуя, как сердце учащённо бьётся в груди.

Она застывает на месте, словно увидела привидение.

— Максим? — её голос дрожит от удивления.

Это она. Моя сестра. Та самая Люся, которую я искал все эти годы.

По дороге сюда я думал, что этот день не может стать хуже, чем уже был. Никак не ожидал, что он внезапно станет лучше.

Женщина делает несколько шагов навстречу, и теперь я отчётливо вижу седые нити в её тёмных волосах, глубокие морщины на лбу и вокруг глаз — они рисуют на её лице тяжёлые пятьдесят два года прожитой жизни.

— Господи Боже мой. Не могу поверить, что это действительно ты, — говорит она, распахивая дверь шире и отступая в сторону. — Ну что же ты стоишь на пороге? Заходи скорее.

Вхожу в маленькую гостиную с выцветшим зелёным ковром, цветочными обоями на стенах и мебелью, которая явно видела лучшие времена. Диван провис посередине, кресло потеряло половину обивки. Справа у стены стоит круглый столик с тремя разномастными стульями, на спинке одного из них висит чёрный фартук официантки с вышитым синими нитками именем «Людмила».

— Скоро на работу, — говорит она, кивая в сторону фартука. — Но несколько минут у меня есть. Если бы знала о твоём приходе заранее, обязательно нашла бы замену на смену.

— Прости за такую внезапность, — отвечаю я. — Я звонил по номеру телефона, который нашёл, но он оказался отключённым.

Она машет рукой, словно отгоняя мои извинения, и направляется в гостиную. Идёт она, прихрамывая — точно так же, как мама в последние годы жизни. Мама тоже хромала на левую ногу, постоянно жаловалась на больное колено, но категорически отказывалась идти в больницу. Одна мысль об операции и вынужденной неподвижности приводила её в ужас, поэтому она предпочитала жить с постоянной болью.

— Давай сядем вон там, на диване, — предлагает Люся, указывая на потрёпанную мебель.

Я устраиваюсь на провисшем диване, рядом с низким кофейным столиком, заваленным программами телепередач, переполненными пепельницами и пустыми банками диетической вишнёвой газировки.

— Прости за такой беспорядок, — говорит она с виноватой улыбкой. — У меня тут… ремонт идёт.

Это откровенное враньё, и я это прекрасно понимаю. Но я приехал сюда не для того, чтобы кого-то судить.

Она садится на диван рядом со мной, пружины противно скрипят под её весом.

— Может, хочешь чего-нибудь выпить? Чай, кофе? — предлагает она.

Я улыбаюсь максимально вежливо, какой только способен.

— Всё в порядке, Люся, спасибо. Я просто заехал узнать, как твои дела, всё ли у тебя нормально, не нужна ли какая-то помощь.

Она смеётся — хрипло, с характерным кашлем заядлого курильщика, и когда улыбается, я замечаю отсутствующий клык с левой стороны.

— Что, ещё не приставала к тебе с просьбами о деньгах? — спрашивает она с горьковатой усмешкой.

Нет, не приставала. Не обращалась ни разу.

В наше время связаться с кем угодно не составляет труда: электронная почта, официальный сайт, спортивный агент, пресс-секретарь, социальные сети — способов масса. Но Люся держалась в стороне все эти годы.

— Люся, не знаю, в курсе ли ты, но мама с папой умерли в прошлом году, — осторожно говорю я. — Папа в январе, мама в июле.

Она достаёт из пачки «Пётр I» сигарету, вытряхивает её и засовывает между пальцев с пожелтевшими от никотина ногтями.

— Можно? — спрашивает она, показывая на сигарету.

— Твой дом, — отвечаю я.

Она щёлкает жёлтой зажигалкой, глубоко затягивается, пока кончик сигареты не вспыхивает ярким оранжевым цветом, а затем выдыхает идеальное кольцо дыма через морщинистые губы.

— Слышала, — коротко говорит она. — О маме и папе слышала.

Уставившись в приглушённый телевизор, где беззвучно мелькают кадры дневного сериала, она делает ещё одну затяжку.

— Я надеялся увидеть тебя на похоронах, — признаюсь я. — Постоянно оглядывался по сторонам, искал тебя на кладбище. Был уверен, что ты стоишь где-то сзади, за деревом или памятником.

Она делает ещё одну затяжку и стряхивает пепел в нефритовую пепельницу с трещиной посередине.

— Зачем мне было приходить к тем, кто не хотел видеть меня живой? — отвечает она с горечью.

— Думаю, они всегда надеялись, что ты вернёшься, — говорю я, слегка наклоняя голову. — Мама до самой смерти хранила альбом с твоими фотографиями. И каждый год пекла медовый торт на твой день рождения. Обязательно с кокосовой стружкой. Только повзрослев, я понял почему она это делала. Они скучали по тебе, Люся.

Она выдыхает дымное кольцо в сторону.

— Полная чушь, — отрезает она.

— Мама молилась за тебя каждую ночь, — продолжаю я. — Я слышал это из своей комнаты. Она становилась на колени у кровати и просила Господа присмотреть за тобой, где бы ты ни была…

— А папа? — перебивает она. — Он тоже молился за меня?

— Ты же знаешь, какой он был, — отвечаю я. — Но он беспокоился по-своему, на свой мужской лад.

Люся стряхивает сигарету, берёт банку с газировкой, взбалтывает её и делает глоток.

— Ты делаешь их такими милыми и добрыми, — говорит она с кривой улыбкой. — Это почти компенсирует тот факт, что они от меня отреклись и выкинули на улицу. В буквальном смысле слова.

— Что? — переспрашиваю я, потому что слово «отреклись» никогда не звучало в нашем семейном лексиконе.

— Уверена, что многого тебе не рассказали, — говорит она, тыча в мою сторону дымящейся сигаретой. — Ты ведь был их вторым шансом, на счастье.

Это я знал всегда. Чувствовал это каждой клеточкой своего существа.

— Как только ты появился на свет, я автоматически стала отбросом общества, — продолжает она с горько-сладкой улыбкой. — Но, чёрт возьми, каким же милым ребёнком ты был! Большие карие глаза, копна тёмных волос. Я так хотела тебя оставить при себе.

Я морщу нос от недоумения.

— Оставить? Что ты имеешь в виду?

— Мне было всего пятнадцать лет, Максим. Одна я никогда бы не потянула ребёнка. Папа хотел отдать тебя в детский дом. Закрытое усыновление в хорошую семью. Но мама воспротивилась. Она хотела сама вырастить тебя как своего сына…

— Подожди, — перебиваю я, чувствуя, как голова начинает пульсировать от попыток переварить эту информацию. — Подожди минутку.

— Боже правый. Неужели они тебе ничего не сказали? — Она тушит недокуренную сигарету и поворачивается ко мне всем телом. — Неужели совсем ничего не рассказали?

— Ты хочешь сказать, что ты моя биологическая мать? — медленно спрашиваю я. — А те, кто меня воспитывал, на самом деле мои бабушка и дедушка?

Её глаза встречаются с моими, и она молча кивает.

— Да, именно так, — тихо подтверждает она.

Сгорбившись, упираю локти в колени и сжимаю переносицу пальцами, вдыхая пропитанный никотином воздух этой убогой квартирки.

— Господи Иисусе, Максим. Я понятия не имела, что ты не в курсе происходящего, — говорит она, и её губа нервно дёргается в сторону — точно так же, как у мамы, когда она что-то скрывала. — Хотя, если подумать, неудивительно, что они держали тебя от меня подальше. Я пыталась вернуться один раз. Тебе было три или четыре года. Как раз твой день рождения. Я тогда подрабатывала горничной в гостинице «Россия», накопила денег на детский велосипед и упаковку мячиков. Твой папа — биологический отец — фанател от спорта, вот я и подумала: может быть, и ты унаследовал эту страсть. Пришла к ним рано утром, а папа сказал мне прямо с порога, что я здесь не желанный гость. Я заглянула в окно кухни: ты сидел за столом и ел блины с мамой. Она пела песни Софии Ротару, а ты улыбался во весь рот, весь перемазанный сметаной и вареньем. Ты выглядел таким счастливым, Максим. Таким довольным своей жизнью.

— И они не пустили тебя ко мне? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли.

— В их защиту должна сказать: я тогда была под кайфом, наверное. Всё было в тумане в те времена, — она чешет затылок. — Память у меня уже не та, что раньше. Но твою улыбку я никогда не забуду: ты смотрел на маму так, словно она луну с неба для тебя сняла. А она действительно была хорошей матерью. Настоящей мамой. Она старалась и со мной, делала всё возможное и невозможное. Просто я была не из лёгких. Я доставила им массу хлопот и неприятностей.

Её лицо внезапно напрягается, становится жёстким.

— Да, но это всё равно не оправдывает того, что они бросили меня ради своего второго шанса на родительское счастье.

— И что теперь делать со всем этим?

Она пожимает плечами и улыбается кривой, болезненной улыбкой.

— Они уже под землёй, не вернёшь тридцать потерянных лет. Ты же вырос нормальным человеком, правда?

Я сжимаю челюсти и качаю головой. Всё это неправильно. Всё это чудовищно неправильно.

И хотя я буду вечно любить своих родителей и благодарить их за всё, что они для меня сделали, простить им эту тайну, которую они унесли в могилу, мне потребуется очень много времени.

— У тебя хорошая жизнь сложилась, малыш, — говорит она. — Думаю, я правильно поступила тогда: оставила тебя с ними и не мешала твоему счастью.

Мы сидим в тишине, только телевизор беззвучно мерцает напротив нас разноцветными кадрами рекламы стирального порошка.

Мама всегда говорила, что ей было сорок четыре года, когда я родился, и называла меня своим «поздним сюрпризом». Не «мы ожидали ребёнка» — теперь понятно, что «ожидала» Люся. Они говорили «незапланированный сюрприз». Получается, они не врали — просто не договаривали правду.

— Прости, что тебе пришлось пережить всё это в таком юном возрасте, — говорю я ей искренне.

— И прости, что ты узнал правду именно таким образом, — отвечает она, поднимаясь с дивана. Колени противно хрустят, и она допивает остатки газировки из банки. — Я бы с удовольствием поболтала с тобой подольше, но новый управляющий в ресторане — настоящая сволочь. Если я опоздаю ещё раз, он меня просто уволит без разговоров.

Я тоже встаю с дивана.

— Всё нормально, я понимаю. Но если ты не против, может быть, мы продолжим этот разговор как-нибудь в другой раз?

У меня миллион вопросов к ней, и личность моего биологического отца — только для начала.

Она внимательно изучает моё лицо своими усталыми глазами.

— Да, конечно. Почему бы и нет.

Я достаю телефон и создаю новый контакт в записной книжке.

— Как лучше с тобой связаться?

Она диктует мне одиннадцать цифр номера мобильного телефона.

— Только звони, а не пиши. Сообщения не читаю.

— Запомнил, — киваю я, направляясь к выходу. У самой двери оборачиваюсь и говорю: — Знай одну вещь, Люся: тебе не нужно держаться от меня подальше. Совсем не нужно.

— Не уверена, что смогу добавить что-то хорошее в твою жизнь на данном этапе, малыш, — отвечает она с сомнением в голосе.

Я смотрю в странно знакомые глаза этой женщины, которая до сих пор убеждена, что её сыну будет лучше без неё в его жизни.

Но сегодня всё это закончится.

— Ты моя семья, Люся, — говорю я, пытаясь до конца осознать тот факт, что женщина, стоящая передо мной, — это та самая, которая принесла меня в этот мир. И за одно только это она никогда в жизни не будет нуждаться ни в чём. Если ей понадобится помощь, я организую её без малейших колебаний. Но всё должно происходить постепенно, шаг за шагом. — Мы всё исправим. Мы всё починим между нами.

Мы выходим из дома, и она тщательно запирает дверь на все три замка.

— Я бы тебя обняла на прощание, но не люблю всякие прикосновения и объятия, — говорит она, неторопливо шаркая по вытоптанной траве к своей старенькой «Приоре».

— У нас с тобой одинаковые предпочтения, — усмехаюсь я. — Я обязательно позвоню.

Отпирая дверцу своей машины, она небрежно машет мне рукой. Чувствую, что она не любительница бурного проявления эмоций. Возможно, это наследственная черта семейства Новак: мы больше делаем, чем чувствуем и переживаем. Секундой позже мотор её автомобиля надрывно гудит, глушитель кашляет облаком чёрного дыма, и она выезжает с гравийной дорожки, направляясь на запад по направлению к городу.

По дороге к Вере я думаю о своей дочери. О том, какой она будет через двадцать лет. Через тридцать. Через пятьдесят. Анонимный донор спермы или нет — я часть её жизни, часть её крови и ДНК. Мысль о том, что Надежда может вырасти без этого знания, тяжким грузом ложится на моё сознание.

Как мать, Вера имеет право решать, что узнает Надежда и когда именно это произойдёт. Но как биологический отец, я должен ясно заявить о своих намерениях: я хочу знать свою дочь и быть частью каждого важного момента её жизни.

Я не хочу, чтобы Надежда в свой пятьдесят второй день рождения гадала о том, могла ли её жизнь сложиться по-другому, если бы в ней присутствовала недостающая часть семьи. За последнюю неделю я успел сильно влюбиться в маму Надежды, но мы ни разу не сели спокойно обсудить мою роль в будущей жизни нашей дочери.

Последние два часа я мысленно прокручиваю наш последний обмен репликами с Верой — те жестокие обвинения, которые я бросил ей в лицо, не дав ни единого шанса объясниться. Она настаивала на том, что это была не она. И хотя я отчаянно хотел ей поверить, я был слишком взвинчен, не мог видеть ситуацию объективно, не мог мыслить здраво.

Я потерял хладнокровие в самый неподходящий момент.

Надеюсь, что я не потерял её навсегда.