Глава 34

Максим

Я со всей силы ударяю кулаком по рулю арендованного «Лексуса», пристально вглядываясь в освещённый фасад дома Веры.

Встреча с ней стала подобна обретению чего-то невероятно важного, о потере чего я даже не подозревал. Это было словно провести чёткую черту между прошлым и будущим и навсегда забыть обо всём, что существовало до неё. До них двоих — моих самых дорогих людей.

Я больше не могу вернуться в прежнюю жизнь. Не теперь, когда я узнал, что значит по-настоящему жить.

Целых тридцать семь лет я был безнадёжно зависим от адреналина очередного грандиозного события, от всепоглощающего внимания публики, от ослепительной славы, от престижных наград и признания. Я потратил бесчисленные годы на то, чтобы превратить себя в имя нарицательное, в настоящую чёртову империю, которой восхищаются миллионы.

И ради чего всё это было? Ради чего я отдал лучшие годы своей жизни?

Чтобы каждый вечер возвращаться в свой роскошный, но безжизненно пустой особняк, укладываться в холодную постель, уставившись в безмолвный потолок дома, где царит такая гробовая тишина, что слышно, как где-то на кухне капает из крана? Где единственными звуками становятся гул дорогой системы кондиционирования и мерный тик-так антикварных швейцарских часов в гостиной?

Сейчас я думаю о Вере, которая находится где-то там, внутри своего уютного дома, тёплая и спокойная в своей постели. Представляю, как её роскошные тёмно-каштановые волосы живописно рассыпаются по шёлковой наволочке, когда она спит безмятежным сном. Вспоминаю, как её нежные губы искривляются в той самой застенчивой полуулыбке по утрам, когда она ещё не до конца проснулась. Слышу в памяти звонкое хихиканье нашей маленькой Надюши, когда она радуется какой-нибудь мелочи. Ощущаю тот сладковатый аромат детского кондиционера для белья «Ушастый нянь», которым Вера стирает одеяла нашей дочери. Чёрт возьми, я даже скучаю по вкусу детского пюре из антоновских яблок, которое случайно попробовал, когда кормил малышку.

Я никогда не подписывался на подобные чувства, но, Боже милостивый, я никогда в жизни ничего не желал так отчаянно, как желаю быть рядом с ними каждую секунду.

Я без колебаний обменяю свой самый дорогой «Макларен» на ленивые воскресенья дома, элитный особняк в Сочи на мультфильмы про Смешариков и домашние блины со сметаной, и каждый последний золотой трофей с международных турниров на плюшевых зайцев и детские коляски для прогулок по Сокольникам, если это означает провести вечность рядом с этими двумя самыми важными людьми в моей жизни.

Мне жизненно необходима эта кареглазая крошка, которая смотрит на меня так, словно я специально для неё достал с неба луну и все звёзды разом. И мне нужна мама этой малышки — женщина, которая украдкой разглядывает меня, когда думает, что я не замечаю её взгляда, и которая никогда не боялась поставить меня на место, когда я заслуживал этого.

Я не планировал влюбляться так безнадёжно, но дайте мне любой контракт — и я подпишу остаток своей жизни им двоим. Моей идеальной маленькой семье, которая стала смыслом моего существования.

Свет на крыльце Вериного дома медленно гаснет, но я не собираюсь уезжать отсюда. Я готов провести здесь всю ночь, если это будет необходимо. Я могу пообещать этой удивительной женщине весь мир, положить к её ногам все свои богатства, но в конечном итоге слова остаются всего лишь словами, сотрясанием воздуха. Ей нужно увидеть собственными глазами, что я никуда не денусь, что я буду бороться за нас до последнего вздоха. И когда она проснётся завтра утром и выглянет в окно, она увидит именно это — меня, который готов ждать её вечность.

Мой мобильный телефон внезапно вибрирует в подстаканнике, заставляя моё израненное сердце болезненно подпрыгнуть от неожиданности.

— Таня, — хрипло отвечаю я, узнав номер своего пресс-секретаря.

— У меня хорошие новости для тебя, — говорит она деловым тоном. — Редакция «СтарХита» действительно купила те злосчастные фотографии, однако у меня есть надёжные связи в их издательстве, и я смогла дозвониться главному редактору, подробно объяснить всю ситуацию и предстоящие серьёзные юридические проблемы, с которыми они неизбежно столкнутся, если решат опубликовать снимки. К счастью, они согласились отозвать своих гончих и не печатать материал.

Медленно выдыхая воздух, который, казалось, застрял в лёгких, я с облегчением произношу:

— Слава Богу. Спасибо тебе огромное, Танечка.

— Впрочем, есть одна небольшая загвоздка, — осторожно добавляет она после паузы.

— Какая именно?

— Они выдвинули одну маленькую просьбу взамен на молчание, — объясняет Таня. — Редакция хочет получить эксклюзивное заявление лично от тебя относительно недавнего объявления о беременности Тамары Карташовой. Ты понимаешь, о чём я.

— Чёрт возьми, конечно же, они этого хотят, — с горечью усмехаюсь я.

— Честно говоря, это наименьшее из двух зол, на мой профессиональный взгляд, — рассудительно замечает Таня. — Я сейчас поработаю над несколькими вариантами формулировок, и мы обязательно обсудим их завтра утром. В любом случае, сегодня ночью ты можешь дышать немного свободнее и не волноваться.

Я устало смотрю на погружённый в темноту дом Веры, где за плотными шторами не видно ни единого огонька.

— Да, ты права. Пожалуй, так и есть.

Мы заканчиваем телефонный разговор, и я откидываюсь в мягкое кожаное кресло, злобно уставившись на дом соседа Данила во всём его вызывающе ярко освещённом великолепии. Эта безвкусная постройка практически служит маяком в ночи, словно сирена, которая настойчиво зовёт меня подойти поближе и высказать этому ублюдку абсолютно всё, что я о нём думаю. И если этому типу сегодня повезёт, словесная экзекуция — это всё, чем он от меня отделается.

Медленно хрустя костяшками пальцев, я перевожу напряжённый взгляд с руля на ярко освещённый дом соседа и обратно, мысленно взвешивая все «за» и «против».

Я прекрасно понимаю, что не должен этого делать. Это неразумно и может повлечь за собой неприятные последствия.

Но этот мерзавец связался совершенно не с той семьёй. Он посмел угрожать моим самым дорогим людям.

Решительно выбираясь из тёплого салона автомобиля, я целеустремлённо марширую к соседнему дому, поднимаюсь по ступенькам на крыльцо и настойчиво нажимаю на дверной звонок шесть или семь раз подряд. Теперь остаётся только ждать, пока этот жалкий придурок не встретит свою вполне заслуженную судьбу.

Через несколько томительных секунд входная дверь медленно и крайне осторожно приоткрывается. Но прежде чем этот трус в клетчатой фланелевой пижаме успевает полностью осознать факт моего присутствия на его пороге, я щедро дарю ему мощный удар кулаком прямо в солнечное сплетение. Когда он от боли сгибается пополам, как перочинный ножик, я великодушно добавляю коленом в его бледное лицо, потому что я по природе своей щедрый человек, если уж на то пошло.

Приглушённый, почти животный стон вырывается из его тонкого рта, пока он с тошнотворным глухим ударом падает на деревянные доски крыльца, беспомощно корчась и инстинктивно сворачиваясь в защитный клубок. Его дрожащие колени судорожно прижаты к груди в отчаянной попытке защититься. Впрочем, это вряд ли может спасти его от всего остального, что я сочту необходимым проделать с этим ничтожеством.

Хотя мне доставило бы поистине огромное удовольствие продолжить воспитательную беседу, я вполне уверен, что свою точку зрения относительно недопустимости угроз в адрес моей семьи я выразил предельно ясно и доходчиво.

Удовлетворённый результатом, я разворачиваюсь и неспешно возвращаюсь к дому Веры, где устраиваюсь на долгую ночь в водительском кресле арендованного внедорожника. Когда она проснётся завтра утром и выглянет в окно, я буду здесь. Буду ждать её, как верный пёс.

Я готов ждать её целую вечность, если это потребуется.

И рано или поздно она наконец поймёт, что я принадлежу ей навсегда. Что мы созданы друг для друга.