Глава 36

Максим

Освежившись под тёплыми струями душа, я переодеваюсь в чистую рубашку и джинсы, а затем спускаюсь на кухню к девочкам. Надюша уже сидит в своём высоком стульчике, весело размазывая по подносу кусочки размякшего банана. Я устраиваюсь рядом с ней, аккуратно подаю ей очередной кусочек и украдкой поглядываю на Веру.

Она стоит у плиты в розовом махровом халате — том самом, который так идёт к её светлой коже. Каштановые волосы небрежно собраны в пучок на макушке, из которого выбились непослушные пряди. Вера тихонько напевает какую-то мелодию из восьмидесятых — кажется, что-то из репертуара «Ласкового мая» — и внимательно следит за омлетами из яичных белков, которые готовит для нас двоих на сковороде.

Она сказала, что я не могу остаться надолго.

Но это уже прогресс — огромный прогресс для нас.

И я, чёрт побери, готов ухватиться за любую возможность.

— Ты так и не рассказал, как всё прошло вчера с Люсей, — говорит она, не оборачиваясь, но я слышу в её голосе осторожное любопытство.

Я собирался рассказать, но наш разговор резко свернул в другое русло, прежде чем у меня появился шанс объяснить всё как следует.

— Номер телефона не работал, но адрес оказался правильным, — начинаю я, наблюдая, как пар поднимается от сковороды. — Она была довольно… шокирована, мягко говоря. У нас не было много времени поговорить, потому что она уже собиралась на работу, но я узнал о ней кое-что совершенно неожиданное.

Вера аккуратно переворачивает омлет лопаточкой и поворачивается ко мне, приподняв бровь.

— И что же именно?

— Люся на самом деле моя биологическая мать, — произношу я эти слова впервые вслух, и от них у меня на мгновение кружится голова, словно весь мир слегка накренился.

— Что?! — Вера тут же отставляет сковороду в сторону и полностью поворачивается ко мне лицом, скрестив руки на груди. — Как это понимать?

— Оказывается, она родила меня, когда ей было всего пятнадцать лет, — объясняю я, чувствуя, как странно звучат эти слова. — А мои родители — те, кого я всегда считал родителями — на самом деле мои бабушка и дедушка. Они воспитали меня как своего собственного сына.

— И ты совершенно ничего не знал? — Она берёт кухонное полотенце и начинает вытирать руки, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Ни малейшего понятия не имел.

— Неужели никто никогда тебе не сказал? Даже двоюродный брат, или тётя, или кто-нибудь из знакомых семьи?

Я медленно качаю головой, до сих пор не веря в происходящее.

Вера подходит к моей стороне стола и нежно обнимает меня за плечи, её прикосновение тёплое и успокаивающее.

— Боже мой, вчера на тебя действительно свалилось слишком много всего сразу — и это поверх всех остальных переживаний.

— Это ещё мягко сказано.

— Как ты сейчас себя чувствуешь? — спрашивает она, отстраняясь и внимательно всматриваясь в моё лицо. В её безмятежных голубых глазах плещется искреннее сочувствие.

— Понемногу от всего сразу — растерянность, злость, недоумение…

— Это совершенно естественная реакция.

— Просто никак не могу понять, как двое людей смогли дать мне весь мир, окружить такой заботой и любовью — и в то же время полностью отвернуться от собственной дочери, — говорю я, и в голосе слышится горечь. — Думаю, больнее всего осознавать, что они оба унесли этот секрет в могилу, так и не открыв мне правду.

Вера пододвигает стул поближе и садится рядом со мной, накрывая мою руку своей тёплой ладонью.

— Я, разумеется, не знала твоих родителей лично, но я уверена — у них были на то веские причины. Возможно, они пытались защитить тебя? Оградить от боли?

Я вспоминаю вчерашние слова Люси, её рассказ о том, как она пришла в мой день рождения, увидела меня таким счастливым и довольным и подумала, что мне определённо лучше без неё в жизни.

— Главное то, что ещё не поздно для вас двоих наладить отношения, узнать друг друга получше, — мягко продолжает она. — Вы ведь обменялись номерами телефонов, правда?

— Да, обменялись.

— Вот видишь — в этой непростой ситуации есть и светлая сторона, — говорит она, убирая свою нежную ладонь с моей руки. — А она сказала что-нибудь о твоём биологическом отце? Хотя бы намекнула?

— Мы не успели дойти до этой части разговора. Ей нужно было спешить на работу.

Вера направляется на другую сторону кухни, аккуратно раскладывает готовые омлеты по тарелкам, берёт вилки из ящика стола и несёт всё обратно, прежде чем устроиться на стуле напротив меня.

— Вера, я хочу быть полноценной частью жизни Надюши, — говорю я, набираясь решимости. — Что бы ни случилось — или не случилось — между нами двоими, я хочу быть рядом с ней, участвовать в её воспитании. Я прекрасно понимаю, что формально я всего лишь её донор, но я хочу быть настоящим отцом для неё.

Она медленно пережёвывает кусок омлета, отводя взгляд в сторону окна.

— Значит, ты хочешь официальную опеку? Это именно то, о чём ты говоришь? — Её тон становится холодным и настороженным, но я понимаю — это просто страх говорит через неё.

— Я же обещал тебе, что никогда не буду требовать юридических прав на неё, — напоминаю я. — Но о чём я действительно прошу, так это чтобы вы обе переехали со мной в Сочи.

Она закашливается, глаза расширяются от удивления.

— После разговора с Люсей вчера, после осознания всего того, что мы упустили, не зная друг друга все эти годы, после понимания того, что половина моей сущности вдруг стала загадкой, которую предстоит разгадать… — я делаю паузу, подбирая слова. — Я категорически не хочу, чтобы Надюша когда-либо прошла через нечто подобное. Чтобы она выросла с вопросами о том, кто её отец и почему его нет рядом.

— Множество детей от доноров вырастают абсолютно нормальными людьми, — возражает она, — и множество матерей-одиночек справляются со своими обязанностями просто великолепно…

— Я ни в коей мере не умаляю важности этого.

— Но ты утверждаешь, что ей обязательно нужен отец в жизни, чтобы чувствовать себя полноценным человеком.

— Нет, я говорю, что ей нужен именно я, — отвечаю я с убеждением. — Возможно, не прямо сейчас, пока она ещё совсем маленькая. Но рано или поздно я ей понадоблюсь. И я не хочу, чтобы она когда-нибудь оглянулась назад и мучилась вопросом, почему меня не было рядом с ней. — Я делаю глубокий вдох. — И, чёрт побери, Вера, я прекрасно знаю, что ты вполне можешь обойтись без меня, но ты хочешь, чтобы я был рядом. Даже если категорически отказываешься признавать это вслух.

Она молча отодвигает свою тарелку с недоеденным омлетом.

— Выслушай меня до конца, пожалуйста, — продолжаю я. — Потому что я провёл всю бессонную ночь, продумывая, как это может сработать на практике. Моя работа, мой бизнес требуют, чтобы я был в Сочи. А ты можешь работать практически где угодно в мире, особенно с современными технологиями…

Она поднимает ладонь, останавливая меня.

— Хорошо, я понимаю, к чему ты ведёшь, и прежде чем ты продолжишь, позволь напомнить — у меня здесь семья. Вся наша жизнь построена именно здесь — наши врачи, которым мы доверяем, детские развивающие группы, куда ходит Надюша, наши друзья, с которыми мы дружим годами. Мои родители живут здесь. Я не могу просто взять и всё бросить.

— Именно поэтому я и собирался предложить тебе взять с собой сестру и родителей, — говорю я. — Они ведь уже на пенсии, верно?

Она молча кивает.

— У меня есть просторный трёхкомнатный гостевой домик прямо на территории усадьбы, который они смогут использовать, пока не подыщут что-то своё — а с этим я с огромным удовольствием помогу, поскольку прекрасно понимаю, что стоимость жизни в Сочи несколько выше подмосковной, все расходы и обеспечение я возьму на себя, — объясняю я. — Я готов сделать абсолютно всё, что потребуется, чтобы это сработало, Вера. Я физически не могу уехать из этого города и не взять вас двоих с собой. Всё, о чём я прошу, — это дать нашим отношениям шанс, встретить меня хотя бы на полпути.

Вера глубоко вдыхает воздух, пропитанный ароматами домашнего завтрака — запахом яиц, свежего хлеба и заваренного чая. Её прекрасные глаза встречаются с моими через стол, и в них появляется проблеск чего-то нового. Возможно, это размышление? Или даже надежда?

— Я сказал тебе вчера вечером, что влюбляюсь в тебя, Вера, — говорю я, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться в груди. — Но я солгал тогда.

Я делаю паузу, собираясь с духом, чтобы произнести слова, которые говорил множество раз раньше разным женщинам, но никогда по-настоящему не имел в виду до этого самого момента.

— Я люблю тебя, Вера. Я люблю тебя всем сердцем.