Глава 4

Максим

— Максим Александрович, Олег Николаевич, Екатерина Юрьевна, — произносит Маргарита на следующий день, когда я занимаю место во главе двадцатиметрового стола, зажатый между своими юристами. — Спасибо огромное, что прилетели. Знаю, ваше время дорого стоит, но уверена, мы выйдем отсюда с соглашением, которое устроит всех.

Дверь конференц-зала распахивается секунду спустя, и входят двое мужчин с одинаковыми седыми бородами и чёрными костюмами.

— Позвольте представить наших юристов: Гедеонов Дмитрий Владимирович и Харченко Семён Анатольевич, — говорит Маргарита. — Доктор Викторов присоединится через минуту, и мы начнём.

Зевая, я смотрю в окно на полупустую парковку. Мы летели ночным рейсом из Адлера в Домодедово. Завтра утром улетаем обратно.

— Где получательница? — спрашиваю я, оглядывая помещение.

Маргарита складывает руки, отводя взгляд.

— Боюсь, она не готова к встрече.

На миг я краснею от злости, кожа вспыхивает жаром.

Большую часть взрослой жизни всё, что хотел, получал по щелчку пальцев. «Нет» — слово, к которому я не привык. Какая мать упустит такой редкий шанс встретиться с донором-отцом своего ребёнка?

— Не понимаю. — Я выпрямляюсь, челюсть напрягается, взгляд впивается в неё. — Это половина причины, по которой я согласился на личную встречу.

Не говоря уже о расходах на юристов. Перелёты на коротком уведомлении обходятся в несколько сотен тысяч, хотя я намерен выставить счёт клинике. Знай я, что получательница не придёт, могли бы провести этот цирк по видеосвязи.

Щёки Маргариты, впалые и бледные, краснеют.

— Когда мы говорили вчера по телефону, Максим Александрович, я предупреждала: гарантировать ничего не можем. Я общалась с вашей получательницей вчера, и она не передумала. Была категорически непреклонна. Искренне сожалею.

Я бросаю взгляд на своих юристов, но они сохраняют впечатляюще каменные лица. Когда останемся наедине, обсудим следующий шаг и, надеюсь, опередим надвигающуюся бурю. Скорее всего, эта женщина просто хочет нажиться на… досадной оплошности.

Дверь открывается снова, впуская высокого, худощавого мужчину с проседью на висках и толстыми очками в золотой оправе. Белый халат поверх костюма выдаёт в нём доктора Викторова Александра Павловича.

— Извините за опоздание, коллеги, — говорит он скромным низким тоном. — Только закончил перенос эмбриона. Такие процедуры не терпят спешки.

Он негромко смеётся, занимая место в дальнем конце стола напротив меня, и встречает мой взгляд без тени сомнения. Его непринуждённая лёгкость впечатляет в подобной ситуации.

— Максим Александрович, как основатель и владелец клиники, прежде всего приношу искренние извинения. Это пятно на нашей безупречной репутации, и, честно говоря, мы разочарованы и смущены произошедшим. Сделаем всё возможное, чтобы подобное больше не повторилось, — произносит он, словно заучил речь по сценарию юристов. — А пока готовы предложить компенсацию. Знаю, это не изменит случившегося, но считайте это жестом доброй воли.

Старший из его юристов протягивает папку Олегу Николаевичу, тот открывает её и пробегает взглядом по документу.

— Это шутка такая? — спрашивает Олег Николаевич, передавая документ Екатерине Юрьевне. — Десять миллионов рублей?

Десять миллионов? Я могу заработать такую сумму во сне.

— Вы понимаете, что Максим Александрович стоит сотни миллионов — и ваши действия повлияют на весь остаток его жизни, — добавляет Олег Николаевич.

— Со всем уважением, Максим Александрович прекрасно знал, во что ввязывается, когда сдавал биологический материал шестнадцать лет назад. Утечка крайне досадна, но не меняет главного факта: он был согласен с перспективой появления ребёнка или детей, о которых никогда не узнает.

Екатерина Юрьевна прочищает горло, постукивая глянцевыми красными ногтями по папке.

— Дело не в этом. Очевидно, что наш клиент знал, на что шёл, подписывая ваши документы. Речь о том, что получательница теперь знает имя донора, а этот донор — один из богатейших спортсменов мира. Для Максима Александровича поставлено на карту очень многое. Она может всё усложнить, если захочет. С нынешней культурой предвзятости в СМИ одно нелицеприятное интервью может серьёзно ударить по репутации — что непременно скажется на рекламных контрактах и спонсорских соглашениях…

Первый юрист Викторова поднимает ладонь.

— Да, хорошо. Мы всё понимаем. Проблема в том, что страховая компания доктора Викторова ограничивает размер выплат. В данном случае они покрыли один миллион. Но из-за вашего статуса доктор Викторов готов добавить девять миллионов из личных средств. По нашему мнению, это крайне щедрый жест — и юридически вовсе не обязательный. И хотя вы материально не нуждаетесь, это наше лучшее и окончательное предложение.

— Всё в этом мире обсуждаемо. — Фыркает Олег Николаевич, обмениваясь многозначительным взглядом с Екатериной Юрьевной.

— Если хотите затянуть процесс, несмотря на то что клиент ни в чём не нуждается, то — пожалуйста, — вмешивается второй юрист. — Но настоятельно рекомендую быстро заключить сделку, чтобы все стороны мирно разошлись.

— Как это вообще случилось? — вклиниваюсь я. — Кто именно отправил письмо?

Маргарита стискивает пальцы до побеления костяшек.

— Новая сотрудница. Работала всего пару дней. Перепутала ваш адрес с адресом получательницы. Даже она сама была в шоке от произошедшего. Обычная неосторожность, полагаю. Нет никаких оснований считать это умыслом. Она сама заметила ошибку уже после отправки материала. Пришла ко мне немедленно.

— Эта сотрудница больше не работает с нами, — добавляет доктор Викторов, нервно вертя авторучку в кармане белого халата.

Я не встречался с ним тогда. Общался только с персоналом и медсёстрами, которые брали кровь и обрабатывали биологический материал. Видел лишь его фотографию на визитке у стойки регистратуры. Добрая улыбка. Целый ряд учёных степеней после имени. Вот и всё, что помню о нём.

— Мне не нужна компенсация, — говорю я.

Екатерина Юрьевна осторожно касается моей руки и бормочет что-то неслышное.

— Нет, — продолжаю я. — Хочу, чтобы часть суммы пошла на счёт для будущего образования ребёнка. Остальное — в доверительный фонд для неё. Плюс немного сверх того для матери.

— Мы сейчас ведём отдельные переговоры с ней, — говорит первый юрист Викторова. Он нервно стучит мясистыми костяшками по полированному столу.

— Похожие условия, как те, что вы предложили мне? — спрашиваю я.

Его команда многозначительно переглядывается, прежде чем второй юрист отвечает:

— К сожалению, мы не можем обсуждать компенсацию другого пациента. Сожалею, Максим Александрович.

Я должен быть сейчас в Сочи, тренироваться перед Открытым чемпионатом Австралии на следующей неделе, а не биться головой о стену с этими обезьянами в костюмах. Судорожно вдохнув, я хватаю прядь волос, резко встаю и с силой отшвыриваю стул.

— Куда же вы? — спрашивает Олег Николаевич.

— Подышать свежим воздухом.

Я вылетаю из конференц-зала, мчусь к ближайшему выходу — и оказываюсь на задней парковке клиники. Останавливаюсь как вкопанный перед сапфирово-синей «Тойотой» с пустым серым детским креслом на заднем сиденье.

— Чёрт побери, — мягкий женский голос привлекает моё внимание, и, проследив источник звука, вижу привлекательную брюнетку в облегающих чёрных легинсах до икр, белой майке с глубоким вырезом, обнажающим щедрую грудь, и выцветшей джинсовой куртке с подвёрнутыми рукавами. В спешке она собирает рассыпавшееся содержимое сумки с тротуара — блеск для губ, автомобильные ключи, антисептик для рук, бумажные салфетки, влажные салфетки, пакетик яблочного пюре «Фрутоняня».

Присев на корточки, её шелковистые шоколадные волны спадают на плечи, скрывая лицо, а солнцезащитные очки, сидевшие на макушке, слетают и скользят по бетонному покрытию.

Я подхватываю тюбик помады с газонной травы — и её поцарапанные очки.

И терпеливо жду.

Когда она заканчивает собирать вещи, начинает шарить рукой по голове, морщится, поняв, что очков на месте нет.

— Ищете вот эти? — машу я, держа её вещи в руке.

Потрясённо вздохнув, женщина смотрит вверх глазами синими, как нигде больше в мире, — такими ледяными и яркими, что я напрочь теряю нить мысли. Обрамлённые густыми тёмными ресницами, она смотрит на меня и быстро отводит взгляд — как делает большинство людей, узнав меня.

— Спасибо большое, — куснув полную розовую нижнюю губу, она встаёт и берёт помаду с очками из моей руки. — Там неровная трещина в тротуаре, будьте осторожны…

— Учту.

Откинув прядь волос за ухо, она бросает ещё один взгляд на меня, прежде чем достать ключи из сумочки и направиться к сапфирово-синей «Тойоте» с детским креслом на заднем сиденье.

— Вы Максим Новак, да? — спрашивает она, прежде чем сесть в машину.

Большинство людей не спрашивают — они просто знают. Тем не менее киваю и мысленно молюсь, чтобы она не поинтересовалась, что я забыл в московской клинике репродуктологии. Именно так рождаются слухи и статьи в жёлтой прессе. Последнее, что мне нужно, — любопытный сыщик в интернете, роющийся в моих делах из-за сплетен в социальных сетях.

Не говоря ни слова — и прежде чем, она попросит селфи со мной — сую руки в карманы и шагаю по тротуару, аккуратно обходя то место, где она споткнулась.

— Подождите, — зовёт она меня.

Я оборачиваюсь и вижу её, опирающуюся на машину, руки скрещены на груди, внимательно осматривает меня с головы до ног.

— Не делаю фотографии. Извините, — поворачиваюсь уходить, но она зовёт снова.

— Мне не нужно ваше фото, — она решительно шагает ко мне, её белые кроссовки «Адидас» шаркают по асфальту. — Просто… звучит довольно странно, но хотела поблагодарить вас.

Я поворачиваюсь к ней лицом, недоверчиво прищуриваясь.

— За что именно?

Нас разделяют всего несколько шагов, и я невольно отвлекаюсь на её прекрасный подбородок, изящный носик, розовый ротик и эти пронзительные, гипнотические синие глаза. Она совсем не похожа на женщин в Сочи. Клянусь, там целый легион клонов: переполненные ботоксом губы, волнистые блондинистые наращивания, пушистые ресницы и безэмоциональные, застывшие лица.

Майка слегка сдвинулась в одном месте, открывая соблазнительный намёк на кружевной белый лифчик, еле сдерживающий переливающуюся на солнце грудь, но я стараюсь держать взгляд строго на её глазах.

— Я не хотела с вами встречаться, — говорит она. — Но столкнуться вот так сейчас — было бы странно не сказать вам спасибо, правда ведь?

— О чём вы говорите?

— Маргарита сказала, что вы хотели со мной встретиться. Я отказалась, но…

Сердце стучит в ушах, пока всё постепенно встаёт на свои места.

— Так вы и есть та самая получательница.

Её розовые губы сжимаются в тонкую линию, она быстро осматривает парковку. Я делаю то же самое. Мы совершенно одни. Слава богу. Но надолго ли.

— Я люблю свою жизнь, — правая рука инстинктивно прижимается к сердцу, и я мысленно отмечаю: никакого кольца на пальце. Не то чтобы это важно. Просто наблюдение. — Именно такую, какая она есть. Не хочу никаких изменений, поэтому и отказалась от встречи. Но раз уж вы здесь, а я стою перед вами, хотела сказать спасибо за прекрасный дар.

Прежде чем я успеваю осмыслить её слова, она быстро отпирает машину, садится за руль и заводит мотор.

Подойдя к водительской двери, я задумчиво провожу рукой по челюсти, слегка ухмыляясь. Так… значит, она не хочет встречаться, потому что думает, что я переверну её жизнь с ног на голову?

Я стучу костяшками по тонированному стеклу. Она надевает поцарапанные очки на свой идеальный носик, прежде чем опустить стекло.

— Так… если вы не хотели встречаться, зачем тогда приехали сюда? — спрашиваю я.

— Они хотели, чтобы я подписала соглашение о неразглашении, — тяжело выдыхает она. — Я встречалась с их юристами.

— И подписали?

Она красноречиво морщится.

— Разумеется, нет.

Зажав переносицу пальцами, я глубоко вздыхаю. Чувствую, что всё пойдёт именно так, как я изначально думал, но готов выслушать её до конца.

— Давайте всё-таки проясним ситуацию: они пытались купить ваше молчание, вы отказались, и сверх того отказались от встречи со мной лично?

Женщина медленно кивает.

— Их предложение было просто смехотворным. Откровенно оскорбительным, если честно.

Да уж, мне ли не знать…

— Честно говоря, не представляю, зачем вам вообще могла понадобиться встреча со мной, — она нервно проводит рукой по рулю, упорно глядя вперёд на дорогу.

— Откуда вы можете знать, что я не собирался предложить финансовую поддержку? — не стоило сеять это семя сомнения, но подозреваю, что подобная мысль уже не раз посещала её.

— А зачем вам это нужно? У вас нет абсолютно никакой юридической обязанности поддерживать ребёнка, — спокойно говорит она. — Я не хочу ваших денег. И, честно говоря, клиника может взять своё жалкое предложение и…

Она резко прикусывает губу, внезапно замолкая.

— Вы ни в чём не виноваты, — продолжает она уже мягче. — Вы не подписывались на отцовство, так что я не жду от вас, что вы вдруг станете частью жизни ребёнка.

Ребёнок.

Я даже не думал о возрасте этого ребёнка.

— Честно говоря, — продолжает она, — мне хотелось бы вообще не знать эту информацию. Гораздо легче было, когда вы были просто… безымянным, безликим парнем, о котором стараешься не думать.

— Так вы действительно ничего от меня не хотите?

— Господи, вы уже спрашивали это несколько раз, и мой ответ ни разу не изменился, — она улыбается, хотя я подозреваю скрытое раздражение в подтексте. — Это уже больше похоже на допрос.

Дерзкая девчонка.

Я это уважаю.

— Ладно… мне действительно пора домой, — она смотрит на часы на запястье, прежде чем включить заднюю передачу, но я ещё не готов закончить этот разговор. Я даже не знаю её имени — или пола ребёнка, которого мы теперь делим. Конечно, ребёнок полностью её, и юридически я не имею никакого права что-то знать. Но теперь, когда всё буквально под рукой, я точно знаю: буду гадать всю оставшуюся жизнь. Когда-нибудь обязательно пожалею, что не спросил, пока у меня был шанс.

— Мальчик или девочка? — спрашиваю я.

Слегка наклонив голову, она медленно облизывает красивые губы.

— А это важно?

— Конечно, нет, — честно говорю я. — Просто любопытно.

Она заметно колеблется, костяшки пальцев белеют на руле от напряжения.

— Девочка.

— Она похожа на меня?

Она глубоко выдыхает, делает паузу, продолжая смотреть вперёд.

— Вылитый папа. Брови и всё остальное.

— Она здорова?

— Абсолютно здорова, — отвечает она без колебаний.

— А какая она по характеру?

Губы начинают шевелиться, но она резко останавливается. Откинув очки на голову, поворачивается ко мне всем корпусом.

— Я видела ваше интервью в программе Ирины Вишневской. Ведущая спросила о семье, и вы просто ушли со съёмочной площадки. Я просто не понимаю, почему вас вдруг заинтересовал ребёнок, о существовании которого вы даже не знали… особенно если детей вы вообще не хотите.

Ах да, то самое шоу пару месяцев назад. В предварительном интервью моя команда чётко предупреждала продюсеров не упоминать помолвку, которая трещала по всем швам, но упрямая королева телевизионных сплетен не только подняла тему предстоящей свадьбы, но и пошла дальше, затронув детей — самую болезненную тему между мной и тогдашней невестой.

Сказать в прямом эфире, что детей не будет, означало начать дома Третью мировую войну.

Сказать, что мы над этим думаем, — дать ложную надежду поклонникам.

Любой ответ означал самому себя подставить.

Поэтому я просто сорвал микрофон и ушёл со съёмок. Не собирался сидеть половичком и терпеть неуважение от загорелой женщины с фальшивыми зубами, которая гналась за рейтингами за счёт моей личной жизни.

Хотя у меня действительно ноль желания заводить семью, уход со съёмок не имел никакого отношения к моим чувствам по поводу детей, а только к элементарному уважению.

Уважению к себе, к тем отношениям, и к границам, которые эта женщина переступила, даже не задумавшись.

— Я разбираюсь во всём этом по минутам — точно так же, как и вы, — искренне говорю я ей. — И половину времени сам не знаю, что думать по этому поводу.

— Я просто думаю, что не стоит больше о ней говорить, — она осторожно кусает нижнюю губу, выражение лица извиняющееся. Положив руку на сердце, тихо говорит: — Ещё раз огромное спасибо, Максим Александрович.

Машина медленно катится назад, она внимательно смотрит в зеркало заднего вида.

— Подождите, — я цепляюсь руками за раму открытого окна. — Я даже не знаю вашего имени.

Резко отвернувшись, она вдыхает так глубоко, что плечи заметно поднимаются.

— И так должно остаться.

Я неохотно отпускаю дверцу автомобиля и молча смотрю, как безымянная мать моего ребёнка медленно уезжает прочь. Номерной знак настолько пыльный, что я различаю только две буквы — ЖЛ.

ЖЛ.

Да, мне тоже.

Пустая, помятая банка из-под «Байкала» катится мимо меня по асфальту и останавливается в траве. Поднимаю её и бросаю в урну по пути обратно в клинику. Никогда в жизни не отождествлял себя с мусором, но не могу не заметить пронзительной пустоты в груди, которой не было ещё час назад.

Возвращаясь в конференц-зал, я вхожу в настоящую зону боевых действий: обе стороны яростно спорят об этике и законодательстве, сыплют взаимными угрозами и ультиматумами.

Я мысленно отключаюсь, сосредоточившись на окне с видом на парковку, бесконечно прокручивая последние минуты в голове. Гипнотический синий взгляд. Искушённо укушенные розовые губы. Мягкие женственные изгибы. И эта дерзость. Всё это вместе, и при этом она — мать моего ребёнка — часть меня когда-то росла внутри неё.

Знаю ли я её имя или нет, мы теперь навсегда связаны невидимой нитью.

Думаю о здоровой малышке, которая похожа на меня — о той, кого я никогда в жизни не встречу.

Резко встаю, прерывая горячий спор.

— Прошу прощения, джентльмены, я возвращаюсь в гостиницу. Екатерина Юрьевна, Олег Николаевич, убедитесь, что выбьете по-настоящему убойную сделку для моей получательницы. Только при таком условии я подпишу документы.

С этими словами я покидаю переговорную. И уже через несколько минут еду по Москве в полной тишине. Когда подъезжаю к «Метрополю», совершенно не помню дороги. Все мысли были только о ней.

О красивой, загадочной маме того ребёнка, которая не хочет абсолютно ничего: ни моих денег, ни времени, ни меня самого.