Глава 5

Вера

— Как прошло? — спрашивает Лариса, едва я переступаю порог.

Сбрасываю сумку и ключи на кухонную стойку, быстро мою руки и прохожу в гостиную, где моя дочурка увлечённо кидает кубики в пластиковое ведёрко. Её глаза загораются, стоит ей меня увидеть, и, устроившись рядом на ковре, она протягивает мне синий деревянный цилиндрик.

— Выглядишь как-то… взъерошенной, — Лариса устраивается напротив и листает мягкую книжку про балерин. — Что предложили?

Выдыхаю, откидывая волосы с лица.

— Сто пятьдесят тысяч рублей. Можешь поверить?

— И всё?

Киваю, закатив глаза.

— Их юристы заявили, что юридически они мне ничего не должны — утечка касалась только его имени, не моего. Но они, видите ли, сожалеют и хотели бы предложить компенсацию.

— Если ничего не должны, зачем тогда соглашение о неразглашении?

Пожимаю плечами.

— Кто их знает. Возможно, на всякий случай.

— Звучит подозрительно. Подписала?

— Нет. — Протягиваю руку за фиолетовым треугольником и передаю его Надюше.

— И что теперь делать будешь?

— Найду своего юриста, пусть проверит договор, убедится, что всё чисто, — отвечаю я. — А потом сделаю вид, будто ничего не случилось.

— Это вообще реально?

— Скорее всего, нет — но попробую. — Надюша ползёт к дальнему углу покрывала за плюшевым слоником. Добравшись до цели, тут же сует хобот в ротик. Завидую её блаженному неведению и намерена сохранить его как можно дольше. У неё такая лёгкая, беззаботная жизнь. И это именно то, чего она заслуживает.

Но если что-то в моей профессии и разрушало семьи, так это тайны и ложь. Моей крошке ещё нет годика, а я уже обременена необходимостью скрывать личность её отца, пока она не подрастёт настолько, чтобы всё понять.

— Кстати… я с ним встретилась, — выпаливаю я. Всю дорогу домой размышляла, стоит ли рассказывать Ларисе. Всё произошло так стремительно — наш короткий разговор на парковке. И добрую половину пути я гадала, не почудилось ли мне.

— Стой, что? С кем встретилась? — Она подается ближе. — С Максимом?

Киваю.

— Случайно. Мы одновременно вышли на улицу. Я споткнулась, рассыпала всё из сумки. Он подал мне помаду и очки, и, боже мой, Лариса… Наши взгляды встретились, и словно током ударило. Всё тело онемело. Мысли разбежались. Во рту пересохло. Я твердила себе: иди дальше, садись в машину и уезжай — но другая половина души хотела поблагодарить его, ведь больше я его не увижу, а я действительно так благодарна за подарок, который он мне дал.

— Вера… — Голос у неё низкий, ладонь зажимает приоткрытый рот.

— Он хотел знать, почему я избегала встречи. Сказал что-то вроде: «Откуда ты знаешь, что я не собирался предложить материальную поддержку?» — рассказываю я, — а потом вдруг спрашивает: мальчик или девочка, здорова ли, на кого похожа…

— Серьёзно?

— Ясно же, что он хочет стать частью её жизни — именно этого я и боялась.

— Он так прямо и сказал? Заявил об этом?

Качаю головой.

— Не пришлось. Зачем ещё предлагать мне деньги и расспрашивать о ней?

Лариса хмурит брови, снимает резинку с тёмных волос и закручивает их в небрежный пучок.

— Он хотел узнать моё имя, — добавляю я. — Но я уехала.

Она морщится.

— Понимаешь, это сложно, потому что… у тебя есть его имя. Разве несправедливо, чтобы у него было твоё? И прежде чем возражать, выслушай меня. А что, если лет через десять он узнает о наследственном заболевании сердца и захочет предупредить — ради Надюшки?

— На донорском этапе его тщательно проверяли на наследственность — он абсолютно здоров.

— А если… спустя годы… у него не будет других детей, и он захочет оставить состояние своему единственному биологическому потомку? Что, если Надюша могла бы унаследовать сотни миллионов?

Смеюсь.

— Никому не нужны сотни миллионов. Я хочу, чтобы Надюша трудилась ради того, что имеет, а не получала всё желаемое просто потому, что выиграла в генетическую лотерею.

Лариса опирается локтями на колени, теребит нитки ковра.

— Хорошо, а что, если через восемнадцать лет, когда ты расскажешь Надюше, кто её отец, она узнает, что он хотел участвовать в её жизни, а ты ему запретила?

Ненавижу то, что она права.

Прячу лицо в ладонях, дышу сквозь сомкнутые пальцы.

— Просто я боюсь, Лариса.

— Чего именно? Перестать быть матерью-одиночкой? Позволить дочери узнать свои корни? — Она усмехается. — Понимаешь, как нелепо это звучит от тебя? Ты же королева родословных.

— Моя главная фобия — а вдруг он потребует совместную опеку? Представляешь, как я отправляю малышку на частном самолёте раз в неделю проводить время с отцом?

— Ты забываешь, что он отказался от всех юридических прав на ребёнка в день сдачи биоматериала в криобанк…

— А ты забываешь, что у него безумные деньги и доступ к лучшим адвокатам страны, — возражаю я. — Прецедентов подобного нет. Поверь, я пару часов сегодня утром провела в интернете. Во всех судебных делах об опеке, которые нашла, суд практически всегда присуждал какие-то родительские права истцу. Суды склонны к воссоединению семей.

— Ты себя накручиваешь, — говорит Лариса. — Давай подумаем, как извлечь из ситуации максимум пользы? Возможно, он хочет участвовать в её жизни, но не юридически. У них могли бы сложиться какие угодно отношения. И может, ничего кардинально не изменится, кроме пары телефонных звонков в неделю. Может, он будет присылать новогодние подарки или приезжать на дни рождения. Ты бы с этим смирилась, правда? — Её губы приподнимаются в улыбке. — А что, если вы станете проводить время вместе и как-то… возможно… случайно… влюбитесь?

Хихикнув, я хватаю диванную подушку и делаю вид, что сейчас запущу ею в сестру.

— Ты почти меня убедила — до момента про любовь.

Она расправляет плечи.

— Просто говорю: развиваться всё может миллионом разных способов. Сейчас ты — корабль, дрейфующий в открытом море, ожидающий попутной волны. Но если возьмёшься за штурвал и направишь курс сама — окажешься там, где хочешь быть.

— Спасибо за морскую метафору, капитан.

— Вот что бы я сделала, — продолжает она. — Позвонила бы в клинику, попросила связать с ним, и, если он ещё в Москве — пригласила сегодня же познакомиться с Надюшей. Дала бы ясно понять, что это разовая встреча. Может, сделала бы фотографии для Надюши, чтобы потом она не возненавидела тебя за то, что держала отца подальше. А затем поговорили бы по душам. В конце концов, вы — семья. Возможно, не традиционная. Но вы в этом вместе и можете всё уладить сообща. Так поступают семьи.

Я подхватываю малышку на руки, провожу большим пальцем по её безупречным тёмным бровкам и отбрасываю прядку тонких волосиков со лба.

— Ты мыслишь сердцем, сестрёнка, — говорит она. — Знаю, мысль о переменах пугает. Но здесь нужно думать головой. Отстранись и прими рациональное решение с учётом интересов Надюши. Знаю — ты способна на это.

Моя сестра говорит много безумного. Ездит на ярко-жёлтой «Ладе-Калине», временами красит волосы в неестественные оттенки и грезит об открытии теплицы на солнечных батареях под названием «Растительное родительство». Всегда шла своим путём, и я её за это обожаю. Жемчужины мудрости она раздаёт нечасто, но сейчас попала в точку.

— Если подумать, плюсов действительно куда больше, чем минусов, — добавляет она.

Глубоко вдохнув, достаю мобильный из джинсовой куртки, закрываю глаза и собираюсь с духом.

С влажными ладонями и дрожащими пальцами набираю номер клиники и прошу соединить меня с Маргаритой Быковой.