Глава 19 – Памагити!

Нина

— Мам…

Я думала, что приду на порог к родному человеку и буду стойко поливать совсем не святого Михаила помоями с ног до головы, гневно вышагивать по комнате, размахивать руками и браниться. Но никак не ожидала, что расклеюсь практически сразу. Но да, подбородок мой задрожал, а та храбрость и прыть, с которой я послала в пешее, эротическое жену Валецкого, неожиданно иссякли.

На их место пришло отчаяние. И бесконечное непонимание о том, как же я могла так вляпаться-то по самые помидоры?

И теперь на пороге отчего дома стояла Нина, у которой за рёбрами истошно вопило побитое неприглядной правдой сердце. Рыдало. Корчилось в муках. И мне хотелось сделать то же самое — не воевать больше, а просто выплакать всю свою боль.

— Ниночка? Что случилось, моя девочка? — приглашающе развела руки мама, и я рухнула в её тёплые объятия.

И тут же разрыдалась.

— Мама, мамочка…

— Господи, ребёнок мой! Ох, да что ж такое?

— Я его… а он… а она… и ужас! — всхлипывала я и не могла сложить два слова в одно удобоваримое предложение. Меня трясло. Мне было стыло. И обидно до глубины души!

— Пойдём, милая моя, пойдём. Я заварю тебе чаю с ромашкой, а ты успокоишься и всё-всё мне расскажешь.

— Не… не поможет тут… чай, — отирала я с щёк бесконечный поток слёз.

— Валерьянка?

И я снова покачала головой, глотая глухие рыдания.

— Тогда коньячку накатим, дочь моя. Мы всё-таки девочки взрослые, имеем право. А затем всем твоим врагам кости перемоем и порчу на них наведём. Насмерть!

— Не хочу порчу, мам, — шлёпнулась я задницей на банкетку в прихожей, закрыла лицо руками и зарыдала.

— А чего хочешь?

— Любви! — заскулила я.

— Так, ничего не понимаю, Нина. Утром ещё же всё хорошо было: не ходила, а порхала, рассказывая нам, как, оказывается, жизнь прекрасна, когда рядом сверкает своим голубым глазом очаровательный белокурый сосед. А теперь-то что вдруг приключилось?

— Женился он! — буркнула.

— Мишка твой, что ли?

— Собака сутулая он, а не Мишка! — топнула я ногой и скинула со ступней ненавистные каблуки.

— Когда успел? — прижала руку к груди родительница, а потом и вовсе зачем-то перекрестилась.

— Десять лет тому назад, мам. И не на какой-нибудь женщине приличной, а на самой настоящей сушёной вобле, рядом с которой я всё равно что Крейсер Аврора. Женился, а развестись забыл, скотобаза такая!

— Так, стоп! — упёрла руки в бока женщина и хмуро на меня посмотрела из-под идеально выкрашенных бровей.

— Но, мам…

— Тпру!

— Только не вздумай защищать его! Поняла меня?

— А ну-ка, вставай! — помахала она рукой на себя.

— Ладно. Встаю, — всхлипнула я вновь, но всё же сделала так, как она просила.

— Пошли, — и потопала на кухню, а я за ней, где меня усадили за обеденный стол, выдали луковицу и приказали чистить.

И пока я занималась этим неблагодарным делом, мама поставила на стол две стопки, разлила по ним ароматный пятизвёздочный «Арарат», а затем вытащила из холодильника баночку маринованных груздей, нарезала их, перемешала с луковыми полукольцами и обильно сдобрила всё сметаной. А затем разложила по двум тарелкам наваристую на говяжьей косточке тушёную картошечку и наконец-то уселась напротив, прищурившись сканируя меня с головы до ног или и вовсе пытаясь высверлить дырку мне во лбу.

— Жалуйся.

И я тотчас вывалила на маму всё то, что было на душе и в сердце. Про Мишу, про Виолу, про их брак, будь он неладен, и то, что сосед мой оказался владельцем заводов, газет, пароходов, а не обычным среднестатистическим тренером. И пока я всё это вещала с пеной у рта, не заметила, как мы с мамой приговорили добрую половину бутылки замечательного выдержанного коньяка.

— Любишь его?

— Всё прошло, завял помидор, — подняла я свою очередную стопку, чокнулась с ней и замахнула огненную воду.

— Значит, не любишь?

— Не-а, недостоин он моих любовей, враль несчастный, — фыркнула я и снова скривилась от подступающих слёз.

— А жаль, — покачала головой моя родительница, опрокинула и свою рюмку, закусила выпитое груздём и крякнула. — Хороший мужик был, перспективный. С женой вместе уже как много месяцев ведь не живёт, судя по твоим рассказам. Тебя одну по домам своим лесным, да озёрным возит, жизнью супруги не интересуется. Могла бы получиться волшебная история любви. Но на нет и суда нет, как говорится.

— Мам, ты с дуба рухнула? — в шоке уставилась я на эту безумную женщину и поверить не могла, что она выдала подобную словесную диарею.

— Боже упаси! Я костей тогда не соберу. А вот ты могла бы расспросить для начала Михаила своего ненаглядного, есть ли у него развод или он просто выжидает, когда ты ему чугунной сковородой ускорения в сторону Загса придашь.

— Чего мне спрашивать, если эта Виолетта мне свой паспорт показала, а там штамп во всю четырнадцатую страницу? — охнула я.

— Не стоит недооценивать врага, Нина, — и новая порция коньяка была разлита по хрустальным рюмочкам.

— И что это значит?

— Это значит, что зря ты на человеке крест поставила, если он всего лишь однажды имел неосторожность сделать предложение руки и сердца какой-то там сушёной вобле. Ну дурной был, ошибся. А потому сбежал от жизни несладкой и поселился у тебя под боком. Ну, хорошо же?

— С чего решила, что несладкой?

— Нина, мужики не бегут, сверкая пятками, оттуда, где им тепло, хорошо и сытно. А твой Миша, видно, что убежал. И что-то я не помню, чтобы ты упоминала, что лицезрела прежде ту Виолетту до сегодняшнего дня.

— Она к нему в клуб приходила! — выпалила я.

— И чего?

— Да ничего. Поорала, как резаное порося, да и заткнулась. Её охрана ведь дальше не пустила.

— Вот! Размышляй над этим, дочь моя, — подняла указательный палец вверх мама и принялась наворачивать из своей тарелки картошечку.

— Тогда почему он с ней до сих пор в браке? — скривилась я и приложила руку туда, где колошматило раненое сердце.

— А это ты у своего мужчины сама спроси, Нина.

— Всё равно, он наврал мне, что просто тренер, а сам…

— Ну ты ещё слёзы крокодиловые полей по этой очевидной катастрофе. О, ужас, мужик богатый попался! Полундра! Спасите, помогите!!!

— Ну, мама!

— Что, мамкаешь, глупая? Ну очевидно же, как белый день, что Миша влюблял тебя в себя самого, а не в свои бешеные миллионы на счетах.

А я посидела, повозила в голове пьяные мысли и фыркнула.

— Ничего у него не вышло, — и нос повыше задрала.

— Ну хоть шанс мужику дай, коза строптивая. Поговори. Выслушай.

— Я подумаю, — словно королевишна снизошла я, а затем по новой завела старые песни о главном, пока все кости белобрысой Виолетты не были обглоданы, пока до конца не выпилась вся бутылка коньяка, а я сама не впала в блаженное отупение. Но спустя пару часов я всё-таки, в меру успокоенная решилась ехать домой.

— Ой, а где мой телефон? — заплетающимся языком комментировала я, разыскивая в недрах сумочки свой мобильный. — На работе оставила, наверное, чучундра…

— На, вот, с моего такси вызови, — подала мне мама свой гаджет.

— А может мне у тебя остаться? — прищурилась я на один глаз.

— Езжай, дочка. Чем быстрее перетрясёшь всё нижнее бельё, тем быстрее успокоишься.

— Ты права, — выдохнула я.

А через полчаса уже была дома, где тут же принялась долбиться в дверь к проклятому соседу, мечтая сожрать ему весь мозг без соли и специй. Да только дверь мне никто не открыл. Не солона хлебавши, ушла к себе, а там включила любимый сериал, который забросила из-за далеко не святого Михаила. Вперила глаза в экран на полюбившихся героев, но через пару минут заклевала носом и уснула…