Глава 20

РУСЛАН

Отец всегда говорил, что очень трудно увидеть грань между важным и нужным. Я никогда не понимал этих его поучительных разговоров. Сейчас я четко эту грань ощущал, но она почему — то размывалась лютой яростью, и никак не желала обретать очертаний.

— Вот скажи мне, Руслик, — пропела Альбина мне в ухо, своим противным, тянучим голосом, не скрывая даже издевки. И ведь знает, дрянь, что я терпеть не могу, когда меня называют этой собачьей кличкой, — какого хрена мой телефон делает у тебя?

— Только это тебя сейчас заботит, куколка? — рыкнул я. — А рассказать что нибудь ты не собираешься мне?

— Например?

— Ну, к примеру, куда делись двадцать миллионов, которые ты, якобы, выплатила моим похитителям? Или, вот еще вопрос, с какого перепугу ты раздаешь интервью о том, что я расхищал активы концерна? Я приеду, и надеру твою силиконовую задницу.

— Ой, боюсь, боюсь, боюсь, — завихлялась Альбинка. Я почувствовал, как мне на глаза опускается пелена. — Малыш, ну кто тебе поверит, после всех твоих закидонов? Ты же постоянный герой скандальных статей в "Желтухе". То сы миллиордера Вольского пьяный на машине гоняет, то тебя снимают в компании проституток. И после этого ты думешь, что выглядишь зайчонком в глазах окружающих. Фигушки, малыш. Кстати, ты не ответил на вопрос, откуда у тебя мой мобильник?

— Мне позвонила какая — то идиотка, которая нашла его на улице. Видимо решила, что мы близки настолько, что я тебе его отдам.

— Странный выбор, — хохотнула эта силиконовая тварь, — ты у меня в контактах записан, как «мерзкий говнюк». У бабенки видимо личная жизнь совсем никуда, если она тебя выбрала из тысячного списка контактов.

— Тупая сука, — прошипел я в трубку, — именно так ты записана у меня в телефоне.

— Привезешь айфон, сам лично, — не обратив внимания на грубость, хихикнула Альбинка, — и кстати, это не все сюрпризы. Но, не буду рассказывать заранее. А то ты не сможешь насладиться.

Я сидел и слушал короткие гудки насущиеся мне в ухо. Наглая баба бросила трубку. Совсем забыл, что я сейчас находился в чужой комнате, не один. На меня уставились две пары глаз, в которых читалось открытое любопытство.

— Все, девочки, игры кончились. Прошу прощения, что побеспокоил, но в ваших услугах я более не нуждаюсь.

— Эй, куда? Надо сделать прививку, — гаркнула Галя, в два прыжка нагнав меня уже возле двери. — А потом уже поедешь разбираться.

— Ты совсем идиотка? — больше не сдерживаясь заорал я, — ты понимаешь, что меня выставили полной мразью, объявили вором, втоптали в грязь? Ты понимаешь, что все из — за вас. Если бы вы, две дуры, не решили поиграть в Тельму и Луизу, я бы не торчал отцу двадцать «лямов», которые он думает я украл. И он бы ни за что не поверил этой крысе Альбинке. Ты это всасываешь? А ты сейчас играешь в благородство. Да пошли вы в жопу со своим идиотским сочувствием.

— Уходи, — тихий голос. Словно удар. В глазах Евы слезы, злость, и тоска. — И больше никогда не возвращайся. Я думала ты настоящий, а ты просто зажравшийся урод, боящийся за свою задницу. Страшно терять то, что даже не твое, правда? Всю жизнь на шее отца просидел. Ты такой же, как Альбина, ничем не лучше. Жадный, злой, готовый на все.

— Да, что ты понимаешь, моралистка? — ухмыльнулся я, не в силах сдержать рвущийся наружу страх. Ну да, я боялся. Она права, больше всего на свете я боюсь остаться нищим, стать таким же как она и ее придурочная подружка. — Учишь меня, а сама? Сама то думаешь лучше. Просто у нас разная степень морального уродства. Я алчный и корыстный подонок, а ты тщеславная дура, которая не в состоянии даже удержать возле себя мужика. Позволяешь сыну жить без отца, о котором он мечтает, теша себя тем, что такая гордая. Такая вся неприступная. А на деле обычная дрянь, думющая только о себе.

— Пошел вон, — глаза Евы засверкали от слез и обиды. Я почувствовал себя полным подонком, но остановиться, извинится не мог, не желал. Мешала идиотская гордость. Точнее нет. Гордостью тут и не пахло. Ослиное упрямство. Я выскочил из комнаты, едва не сбив с ног Ваньку, одетого в смешную пижамку, украшенную трансформерами.

— Руслан. Не уходи, — хныкнул ребенок.

— Прости братан, вы мне не нужны. Своих проблем до черта, — проклиная себя за тупость, сказал я.

До места, где оставил машину не помню, как добрался. Наверное бежал. Свой «Порше» я бросил возле сельского лабаза и все боялся, что его изуродуют местные маргиналы. Не изуродовали, потому что нечего было. Моей любимой «коняшки на месте не оказалось». Я заметался по небольшому пятаку возле магазина, словно гончий пес, всматриваясть в следы на пыльном бетоне. Можно подумать, это бы, что — то могло мне дать.

— Что милок? — старческий голос прозвучал участливо, но мне все равно захотелось придушить дедка, одетого в дешевый спортивный костюм, причапавшего не пойми откуда. — Угнали тачилу то. Видно сильно ты накосячил, сынок. Вот, маляву тебе оставили. Попросили передать. Да описали тебя как правильно. Отдашь, говорят, цидульку, додику дискотечному. А мне не сложно. Что ж не помочь людям то?

— Кто!? — взревел я. Так, что у дедка с лысины сорвало кепку, — какая падла посмела эвакуировать мою тачку?

— Так вот, — протянул мне старик дешевую открытку, на которой был нарисован издевательский заяц, держащий в лапе обгрызенную морковку. Я взял картонное уродство, и едва не взвыл, прочитав текст.

«Сюрприз, малыш. Машинку твою отец велел забрать в счет уплаты долга. И это не последний сюрприз Целую, любящая мамуля»

Дедок шустро смылся, пока я матерился, задрав голову к небу, словно молящийся безбожник.

— Хорош, прям конфетка, — Ну конечно, Галка. Смеется еще. Страшила. Ненавижу. Сидит в поганой своей колымаге и скалит лошадиные зубы. — А лексикон. Ну интеллеггент, твою мать.

— Какого черта приперлась? За моим позором понаблюдать. Ну, наслаждайся, можешь даже на видео снять, и своей чокнутой подруке показать, — прорычал я, понимая, что на бабу злюсь совершенно зря. И она просто под горячую руку попала.

— Я бы не поехала за тобой? — поморщилась Подвигалкина, и в ее глазах мелькнула жалость. Только этого не хватало, чтоб меня убогие жалели. — Да Ванька упросил. Он тебе передал Букса, возьми. Это его любимая игрушка. Гад ты Вольский.

Галина протянула мне замызганного, застиранного медвежонка, от чего у меня в груди защемило так сильно, что я едва сдержал редкие слезы.

— И прививку сделай все же. Мало ли. Знаешь, я не учу тебя, ты все равно не послушаешь. Я же идиотка. Но нельзя так с людьми поступать, которые отнеслись к тебе по человечески. Евка дура, конечно. Но она очень давно никому так не открывалась. С тех пор, как ее муженек — козел в душу ей не нагадил. И Ванюшка. Он замечательный. Только вот тебе этого не понять. Он выстраданный, понимаешь? Проваливай давай в свою сытую жизнь. И постарайся больше не появляться на Евкином горизонте. Иначе я тебе зад надеру.

— Д а пошла ты, — буркнул я, прижимая к груди засаленного Букса. Она не стала ждать. Дала по газам, обдав меня пылью. Я проводил взглядом ревущий драндулет и поплелся к автобусной остановке. Могла бы и не предупреждать. Они мне не нужны, никто не нужен. Разберусь с Альбинкой, и заживу, как прежде. Отец должен мне поверить, я же его сын все — таки. «В конце — концов, сдам этих двух идиоток. Пусть с ними разбирается». - решил я, запихнув в карман чертову игрушку. Почему я ее просто не выкинул, не понятно.

ЕВА

Вот уже девять лет меня мучает вопрос — каким станет мой сын? У него мой нос, и черты лица схожи с моими. Но ведь в нем есть часть и другого человека — анонимного донора под номером тринадцать — тринадцать из картотеки дорогой клиники. Мы с Павлом не решились обращаться к местным специалистам. Специально ездили в другой город, в клинику репродуктивнойц медицины, прочитав кучу великолепных отзывов в интернете. Больше всего на свете я хотела, чтобы мой сын никогда не узнал, каким образом появился на свет. Чтобы не было даже малейшего шанса, что мой секрет раскроется. И я бы так и несла в себе эту, тянущую за душу, «лямку», если бы не Пашка. Он сломался. Напился, и рассказал моей матери, что оказывается у нас «бракованная вся партия». Ну, так он эффектно выразился, закатив скандал ненавистной теще, которая, опять же по его выражению, старая ведьма. Тут, кстати, с ним сложно было не согласиться.

Ванюшка появился на свет слабым и болезненным. Он не спал ночами, временами задыхался, смотрел на меня чужими синими глазками, и от этого его взгляда заходилось сердце. Ну и что, что я не видела в нем черт своего мужа, и мои были очень расплывчатые, словно стертые. Он был моим. Выстраданным, вымученным, любимым моим сыночком. Павел сразу «отвалил», не хотел принимать участия. Я сходила с ума, разрываясь между сыном, кухней, работой, которую никак не могла бросить и вечно недовольной матерью. А потом муж ушел. Просто собрал манатки и свинтил в туман, на прощанье сказав всего пять слов? «Это не мой сын». Пять болезненно ранящих слов, которые открыли мне глаза на человека жившего со мной много лет под одной крышей. Я считала, что люблю его. Но хватило одного короткого предложения, выпаленного мне в лицо, чтобы понять — он чужой.

Спасла меня Галька. Чокнутая Подвигалкина помогла по новой начать жить. Делала массаж Ваньке, кормила меня, когда я забывала поесть. Ходила, как на работу. А потом и вовсе переселилась в наш с сыном дом.

— Мам, он ушел, — голос сына вытащил меня из воспоминаний. Я почувствовала влагу на своих щеках. Снова плакала, хоть и зарекалась. Не хочу, чтобы Ванюшка видел мать плачущей. — Он вернется, не плач.

— Ты думаешь я плачу из — за этого идиота? — слишком нервно спросила я. — Он не нужен нам, Вань. Нам никто не нужен. Ты слышишь? Мы ведь есть друг у друга, правда, а остальное все ерунда.

Мальчик промолчал. Сморщил лоб, и я поняла, он едва сдерживается, чтобы не зарыдать. Странно. Что ему этот чужой, нахальный мужик, ворвавшийся в нашу жинь разрушительным ураганом? Хотя. Я сама виновата. Приволокла в дом этот ходячий форсмажор. Я почувствовала, как в душе начинает вихриться злоба. Нет, не на сына, и даже не на чертова подонка Вольского. Я ненавидела сейчас себя. Ванька хлюпнул носом, насупился.

— Тебе вообще никто и никогда не нужен, — прошептал ребенок, — папа был не нужен тоже и потому ушел. И Руслан. Он меня спас, а ты его выгнала. В школе у всех есть отцы. Даже у Вовки Крюкова. Пусть он с ними не живет, но Вовка с ним видится всегда. А у меня нет. И бабушка говорит, что я выродок. Мутант. Нафиг ты вообще меня родила? — уже в голос выдал Ванюшка.

Показалось, что на меня вылили ушат ледяной воды. Нет. Не ушат, цистерну. Я замерла на месте, не в силах вымолвить и слова. И паразитка Галька, куда — то делась, когда мне так нужна. От обиды глаза заволокло. Я так старалась дать сыну все. Старалась, чтобы он не чувствовал себя обделенным.

— Ты всех от себя отталкиваешь, — прорыдал сын. Какой он оказывается уже большой. И эта пижамка с трансформерами, такая трогательная, уже ему маловата. Он несчастен. Я попыталась прижать к себе маленькое, вздрагивающее тельце. Но сын оттолкнул меня, впервые в жизни. Вырвался из моих рук, и убежал, оставив меня одну.

Я обвалилась на пол и заплакала. Горькая обида начала свое разрушительное действие. Странная жизнь. Столько лет я отдала сыну, а он меня оттолкнул из — за постороннего мужика, который уже завтра о нем и не вспомнит. Я и представить не могла. Что мой маленький мальчик тоскует по отцу. Думала, что ему хорошо со мной.

— И чего лежишь? Себя жалеешь? — интересно, когда Подвигалкина успела вернуться, и куда ее носило кстати? — Напрасно. Считай, легко отделались. Не жили боогато, нехрен начинать.

— Галь, я плохая мать, — всхлипнула я.

— Ты. Ну, не фонтан, конечно. Но бывают и хуже родители, тебе ли не знать, — гоготнула подруга. И вдруг серьезно уставилась на меня, — Ев, ты хорошая. Самая лучшая. Просто иногда бываешь полной идиоткой… И сегодня ты поступила, как маленькая девочка. Этот придурок Вольский… Пойми меня правильно. Он сейчас влезет в дерьмо, по самую маковку, и ты потом до конца жизни будешь себя корить, я знаю.

— Вот еще, — фыркнула я.

— Будешь, будешь, я тебя как облупленную уже изучила, — оскалилась Галка. — Пойду я с Ванькой поговорю. А ты утри сопли, и переставай себя жалеть. Надо думать, что делать. По крайней мере, хоть так умалишенного отблагодарим, что он нам Ваньку из пасти зверя вытащил.

Галька заковыляла к выходу из комнаты, но вдруг резко остановилась, повернулась ко мне и спокойносказала

«Вольский, кстати, на тебя запал. Иначе, чем объяснить его придурь?»

— Дура совсем? — вспыхнула я, но сердце при этом приятно заныло. Да, черт возьми, мне стало очень тепло от ее слов. Даже при том, что они не соответствовали действительности.

Звонок в дверь заставил меня подскочить от неожиданности. Галка тоже вздрогнула и засеменила вк окну, в надежде увидеть пришедшего. Куда там. Дверь из окна этой комнаты вообще не «простреливалась». У меня заколотилось в груди.

— Вернулся наверное, — самодовольно хмыкнула Галка. Я сорвалась с места и почти бегом кинулась к двери. Распахнула воротину и уставилась на гостя. Это был не Вольский. Галька за моей спиной пискнула, и бросилась к окну. Вот дура, дом уженаверно е окружен. Ну конечно, гад Вольский спасает свою шкуру, жертвуя пешками. Это в сего стиле. Быстро он, однако. А я то, дура, уже поверила. что он не такой, каким пытается казаться. Фантазерка. Господи, бедный Ванюшка.

— Здравствуйте, — молоденький лейтенантик, одетый в милицейскую форму переминался с ноги на ногу на пороге моего дома, держа в руках стопку распечатанных фотографий. Парень явно старался выглядеть взрослым профессионалом. Но белесый пушок над его верхней губой, который он выидимо считал пушистыми усами, скорее еще больше усиливал ощущение, что он еще не вышел из подросткового возраста. — Я обход делаю подомовой. Вот.

Парнишка протянул мне плохо — нарисованный фоторобот, на котором была изображена черная рожа, больше похожая на тролью, чем на человеческое лицо. Сходство персонажа с лесным чудовищем, усиливали затеки принтерной краски, видимо аппаратура в участке у несчастного доживает свои последние дни, прежде чем скончаться в муках

— Кто это? — спросила я, пытаясь не обращать внимания на шум за моей спиной. А вот лейтенант наоборот с интересом смотрел на хаотичные метания Подвигалкиной. С таким интересом, что мне самой стало любопытно. Я даже обернулась, чтобы увидеть, как одуревшая от ужаса Галка повисла на подоконнике, перекинув через него ногу, но зацепилась широкой штаниной за вентиль на батарее, и теперь болталась между улицей и прихожей, как распятая лягуха, при этом матерясь словно она не ветеринар, а пьяный пролетарий на маевке.

— День тяжелый у нее был, — предвосхищая вопрос, простонала я. Нет, ну а как объяснить полицейскому поведение всклокоченной тетки, глядящей на мир обезумевшим взглядом?

— Понятно, — восхищению в голосе парня позавидовал бы любой мало — мальски уважающий себя творец. Галька всхлипнула, явно смирившись с участью. — Вы это, аккуратнее тут. Ненормальный из психушки сбежал, вот ориентировки разношу. Говорят опасный. Хотя, — глянул мальчишка на Галку и замолчал.

— Спасибо. — сдавленно пискнула я, рассматривая уродливую физиономию на снимке. Теперь мне стало ясно, что это не фоторобот. Просто мужик, смотрящий с фотки вот реально совсем не Бред Питт. Вот рядом даже не проходил. — Извините за вторжение. И будьте бдительны. Если увидите маньяка не геройствуйте. Сразу звоните в участок. По номеру указанному в листовке, — козырнул парень, и развернувшись, бодро потрусил к калитке.

— Что он сказал? Когда нас упекут в тюрягу? Я думала сразу в наручники и в воронок, — пропыхтела Подвигалкина, когда я подошла к ее распятому телу и попыталась отцепить, намертво запутавшуюся, ткань.

— Ты поражаешь меня познаниями, — ххмыкнула я, борясь с вентилем, — Сказал, что не может тебя забрать, пока ты «Мурку» не разучишь наизусть. В тюрьму без этого не принимают.

— Я ее знаю, — хныкнула подруга. Я прямо замерла, ну надо же. И теперь боролась с желанием заржать в голос, или треснуть ее по башке, чтобы мозг на место вправить.

Наконец ткань поддалась. Точнее, громко треснув, разорвалась, превращая Галькины хипповые штанцы в лохмотья. Почувствовав свободу, Подвигалкина рванулась вперед, так резко, не давая мне шанса ухватить ее за лодыжку. Влекомая силой инерции Галюня вылетела из окна как пробка, громко оря при этом бессмертную «Мурку»

— Ты там как, — борясь с паникой заголосила я. — Жива?

— Так зачем он приходил? — простонала Галюня, встав на четвереньки и мотая головой. Прав Вольский, есть в ней, что — то от лошади.

— Маньяка ловят, — хихикнула я. — Но ты была великолепна. Наш участковый был в восторге.

— Убью, — прорычала Подвигалкина, наконец став прямоходящей.

— Меня? За что?

— Да нужна ты мне больно. Иди с Ванькой мирись. А потом решим, что делать дальше. Иначе я и вправду рехнусь.

— А что, это была репетиция? — поинтересовалась я ехидно. В лоб мне больно ударила зеленая помидорина. Паразитка Галка, я над ней тряслась, как Гарун аль Рашид, над сокровищем. Единственный томат, выросший на моем огороде. А эта дура его безжалостно сорвала, чтобы использовать, как снаряд. Ну, ничего, я ее еще поймаю. Но в одном она права. Надо помириться с сыном. Даже если для этого. Мне снова придется украсть чертова красавчика. А что, это идея. Давно надо было мне в лоб закатать, может я бы не натворила столько глупостей.