Глава 9

Я уставилась на мать. Ну как так получилось, что она вообще решилась меня родить? Эгоизм родительницы пересекал все мыслимые и немыслимые пределы. Всю жизнь она восспитывала во мне чувство неполноценности. Способы для этого она выбирала гестаповские. Наверное поэтому я выросла безвольным и безотказным существом. Как говорит Галка — амебой в лифчике. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что данную часть женского туалета мне и надеть то не на что.

— Где мальчик? — гаркнула Виолетта. — Я в вашем гнезде порока не могу находится.

— Мальчика, кстати, зовут Ванюшкой, — влезла Подвигалкина, которая в отличии от меня не впадает в состояние гроги, при виде моей мамуси. — Пора бы запомнить.

— Мам, Ванюшка собирается, — попыталась я сгладить ситуацию. Мать поджала губы, а это верный признак того, что она набирается сил для очередного витка издевательств.

Первым в кухню ворвался Бобчинский. Я не успела остановить жизнерадостного песика, который от радости виляя хвостом, подскочил к гостье и подпрыгнул, чтобы выразить дружелюбие. Пес тоже идиот, давно бы уж должен был привыкнуть, что с Виолеттой не проходит его радость.

— Разведут тварей, — рыкнула мама, и со всей силы пнула хвостатого малыша, который взвизгнув упал на пол, от неожиданности описавшись. Я бросилась к дрожащей собаки, чувствуя, как в груди клокочет ярость. — Вся в отца. Такая же блаженная.

— Мам, не надо, — прошептала я, молясь, чтобы Ванюшка сейчас не вошел в кухню. Галька молча ковыряла выилкой новую клеенку на столе, уткнувшись взглядом в пол. Но матушку несло по кочкам.

— Конечно не надо. И рожать было не надо не знамо от кого. И замуж выходить за пустострела, который при первом же случае слинял, бросив тебя с мальчишкой, который сейчас и тебе в тягость. Денег сколько вломила, чтобы понести. Дура и есть дура

— Не правда, — устало вякнула я, зная, что спорить с Виолетой себе дороже. — Мой сын самый лучший. Я его очень люблю.

— Ты поэтому его на меня сбагриваешь? — хищно улыбнулась мать. Я почувствовала себя больной. Никогда в жизни я бы не отправила Ванюшку к ней, если бы не мерзавец Вольский, томящийся в моем подвале. — А у меня давление, между прочим. И мигрени, но тебя же это не волнует. Ты же не думаешь, сколько денег я потрачу на лекарство, измотавшись с твоим сыном.

— Ев, дай ей денег уже, — не выдержала Галка. — Ты что не видишь, что это обычный шантаж?

— Конечно не видит, — хмыкнула Виолетта, снова заставив меня чувствовать себя идиоткой. Я прижала к груди вздрагивающее тельце собаки. Ну, Вольский, теперь я точно сдеру с тебя выкуп. Пути назад нет, я не могу сесть в тюрьму, потому что Ванька никому кроме меня не нужен, даже собственной бабушке, которая ищет только выгоду в общении со мной и с ним.

Пока я, застыв как изваяние, прокручивала в голове свои невеселые мысли, в комнату вбежал Ванюшка. Он уже был одет, за спиной болтался яркий рюкзак, в который он сложил свои любимые игрушки и книги. Радости на покрытом конопушками лице моего обычно улыбающегомся сына не было. Скорее недетская тоска.

— Ба, можно я Бобчинского с собой возьму? — бесхитростно поинтересовался ребенок, не желая расставаться со своим другом и на минуту. — Я сам его гулять буду и убирать за ним.

— Тут на такси не хватает, — не обратив внимания на внука, предъявила претензию Гальке, сующей ей деньги, мамуся. — И на обратную дорогу.

— Ба, ну можно? — завертелся вокруг бабушки Ваня.

— Нет, — рявкнула любящая бабуля. В глазах моего сына заблестели слезы. Мне стало так стыдно, так больно, что я отсылаю его туда, где ему будет плохо..

— Вань, я куплю тебе плейстейшен. Вернешься и он уже будет тут, — шепнула я, провожая его до двери.

Мать даже не сказала мне до свидания. Так и ушла, распрямив плечи, с видом вдовствующей королевы.

— Твою мать, — выдохнула Галка, заглядывая в кошелек, в котором после рассчета с Вмолеттой остались какие — то копейки. — Как у нее так получается а? Вот скажи. Я за эти деньги сегодня такого позора натерпелась. Голову чуть отмыла. Прикинь, приехала на вызов. Корова вымя порвала. Бабка плачет, кормилица в хлеву орет дурниной. И этот божий одуван мне говорит: «Дочь, ты б косыночку повязала». В общем, я то не послушалась старушку, полезла вымя шить, под хвост залезла… — Галкины слова доносились до меня словно сквозь вату. Я все прокручивала в голове злые материны слова, и наполнялась злостью и решимостью. Всю жизнь я прожила идиоткой. Идиотство у меня в крови, так мне говорила мать. Внушала с раннего детства. И папаша мой, по ее словам, был идиотом. Точнее, сначала он был космонавтом, моряком, полярником — легенда варьировалась. Отца я не знала, да и не думала особо о геройском родителе. Ну нет и нет, эка невидаль. Да у половины двора не то что отцов, матерей не было, как вон у Галки. Ее бабка воспитывала. Со временем папуля трансформировался в идиота, а я в наследницу его гена. И даже думала, что он умер от этого, пока вездесущая Подвигалкина меня не просвятила, что мужик являющийся моим родителем, скорее являлся спортсменом — биатлонистом любителем, смазавшим лыжи еще до моего рождения, не выдержав характера своей благоверной. Папуля сошел с дистанции, после того, как беременная фурия едва не довела его до самоубийства, и никто во дворе его за это не осудил. Вынести характер моей матушки, усиленный перестройкой гормонов, не смог бы выдержать даже монах, принявший обет всеобъемлющего послушания.

Поведала все это моей подружке ее бабка, метко прозванная местным бомондом Полицайкой, и так же дружно ненавидимая все тем же бомондом.

— Зато волосы теперь блестят. Воняют немного, но эффект… — протянула Галка.

— Что за шампунь? — машинально спросила я, вынырнув из воспоминаний.

— Коровьи каки называется, — гыкнула Галка, — ну, поехали, ведро, что ли купим. На него у меня пиастры остались еще. Да возле «Империи детства» покрутимся. Проведем рекогонсцинировку местности. Тебе же завтра туда идти.

— Куда? — тупо спросила я.

— Ой, горе, — вздохнула Подвигалкина. — Поехали уже. По дороге объясню. Только графу нашему Монтекристо телевизор отволочем. Права ты, Чита. В любой ситуации надо оставаться человеком. Не будем уподобляться Виолетте Тихоновне.

— Галь, они ведь нам заплатят? — тихо спросила я, уже скучая по сыну.

— Ну, конечно, — слишком жизнерадостно гаркнула моя подруга, и я поняла, что она вообще ни в чем не уверена. — Ну не через три дня, неделя максимум.

Я вздохнула. У меня нет недели. Просто не выдержу, зная, что мой сын подвергается пыткам маминой стряпней и постоянным ядом. Завтра я возьму все в свои руки. И пощады не будет. Я стану безжалостной Читой, быстрой и яростной. Берегись, Вольский. Нет никого опаснее испуганной женщины.