Глава 25

Портал на Тартос я открывала с тем же чувством, с каким открывают дверь в собственный дом после долгого отсутствия, с облегчением, смешанным с тревогой. Облегчением от того, что сейчас я увижу знакомые стены, знакомые лица, знакомое небо. Тревогой от того, что за время моего отсутствия могло случиться что угодно, и я узнаю об этом только сейчас.

Переход прошел ровно. Я вышла на главную площадь Цитадели Тартоса в полдень, когда солнце стояло в зените и тени от башен были короткими и резкими. Мой резерв все еще не восстановился полностью после активации гасителя, и от портала меня слегка пошатывало, но Лейла, шагнувшая следом, вовремя взяла меня под локоть. Она настояла на том, чтобы сопровождать меня, и я не спорила. После всего, что мы пережили вместе, ее присутствие рядом стало привычным и нужным.

Отец ждал нас на площади. Легарт Лендор Терман стоял у фонтана, скрестив руки на груди, и выражение его лица было тем самым, которое я слишком хорошо знала, смесь облегчения, гордости и плохо скрываемого беспокойства. Рядом с ним стоял Юрган, вернувшийся на Тартос несколькими днями раньше для координации подготовки коронации, и несколько офицеров Управления. Отец не бросился обнимать меня, он вообще редко позволял себе проявления чувств на публике, но когда я подошла ближе, он шагнул вперед и сжал мое плечо так, что кости хрустнули.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал он вместо приветствия.

— И я рада тебя видеть, — ответила я.

Он усмехнулся, но в его глазах я увидела то, что он не говорил вслух. Он знал о гасителе. Знал, какую цену я заплатила за активацию. И хотя он не обсуждал это сейчас, я понимала, что разговор еще предстоит.

Детей привели через полчаса. Герт и Горт ворвались в зал первыми, едва не снеся дверь, и с ходу начали засыпать меня вопросами. Они хотели знать, как прошел бой с Инквизитором, где сейчас Дамиан, когда они смогут вернуться на Ариан и увидят ли они дворец, в котором жили их настоящие родители. Их энергия била через край, и я, отвечая на вопросы вперемешку, поймала себя на мысли, что эти двое мальчишек, которых я вытащила с костра меньше месяца назад, уже почти не похожи на тех перепуганных детей, что жались друг к другу в моей комнате в поместье Робинса. Тартос пошел им на пользу.

Гела вошла последней, держа за руку няньку — пожилую женщину по имени Беата, которая присматривала за детьми все это время. Девочка все еще молчала, но уже не шарахалась от каждого звука и не забивалась в угол при виде незнакомых людей. Она посмотрела на меня своими огромными глазами, в которых все еще стояла та детская серьезность, что так поразила меня при первой встрече, и тихо подошла ближе. Я опустилась на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и она, поколебавшись, протянула мне руку. Я взяла ее ладошку в свою, и мы постояли так несколько секунд. Этого было достаточно.

— Она говорит? — спросила я у Беаты.

— Пока нет, — ответила та негромко. — Но она начала рисовать. И иногда улыбается. Целители говорят, что нужно время.

Время. Всем нам нужно было время.

Я провела на Тартосе два дня, необходимых для завершения формальностей и подготовки к возвращению наследников. Отец собрал малый совет, на котором я доложила о ситуации на Ариане: об уничтожении артефактов, о смерти Инквизитора, о регентском совете, о четвертом заряде, который все еще не найден. Легарт выслушал меня молча, задал несколько уточняющих вопросов и одобрил план возвращения наследников. Союзный договор между Тартосом и Арианом был подписан в тот же день, и Юрган взял на себя обязательство проследить за его соблюдением с обеих сторон.

На третий день я снова открыла портал. На этот раз он вел прямо на центральную площадь Маррдока, ту самую, где меньше месяца назад меня саму едва не схватили инквизиторы, где жгли костры и где я впервые увидела лица этих троих детей. Теперь площадь выглядела иначе. Помост для казней, стоявший здесь десятилетиями, был разобран до последней доски, и на его месте возвели временный трон — простой, из светлого дерева, украшенный резьбой, изображавшей сцены из старой имперской истории, которую Дамиан приказал восстановить по уцелевшим книгам.

Толпа, собравшаяся на площади, была огромна. Люди стояли плечом к плечу, от края до края, и среди них я видела знакомые лица ополченцев Убежища, с которыми мы шли на штурм, магов Тартоса, оставшихся на Ариане для поддержки нового правительства, горожан, которые еще неделю назад прятались по домам и боялись выходить на улицу. Сейчас они стояли открыто, и в их глазах читалось не прежнее затравленное выражение, а осторожное, еще не до конца осознанное любопытство. Они пришли посмотреть на то, чего не видели никогда в жизни, на коронацию законного императора.

Детей вывели на площадь под звуки труб, которые Дамиан одолжил у городского гарнизона. Герт шел первым, выпрямившись и стараясь выглядеть старше своих девяти лет. На нем была простая белая рубаха и темный плащ, который ему помогли надеть за час до церемонии, и он сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Горт шел следом, держа за руку Гелу. Девочка, одетая в светлое платье, которое ей сшили местные мастерицы, смотрела на толпу без страха, но и без улыбки. Она все еще не произнесла ни слова, но теперь хотя бы не прятала лицо.

Дамиан ждал их у трона. Он был одет в парадную форму, темно-синий камзол с серебряным шитьем, изображавшим герб старой императорской династии — трех птиц, летящих над горным кряжем. Этот герб не использовался двадцать три года, и теперь, глядя на него, я видела, как пожилые горожане в толпе вытирают глаза украдкой. Они помнили этот герб. Они помнили мир до Инквизиции.

Герт остановился перед троном и повернулся лицом к толпе. Дамиан вышел вперед, держа в руках корону — простой золотой обруч без драгоценных камней, который изготовили местные кузнецы специально для этой церемонии. Он не стал затягивать речь, и это было правильно. Слишком много слов уже было сказано за последние дни, и люди устали от слов. Им нужно было действие.

— Двадцать три года, — произнес Дамиан, и его голос разнесся над площадью, усиленный легким магическим плетением, которое наложил Алан. — Двадцать три года мы жили в тени костров. Мы прятались в лесах, хоронили детей, сожженных за дар, и верили, что однажды этот день наступит. Сегодня он наступил. Сегодня на трон Ариана возвращается законный наследник, и вместе с ним возвращается справедливость.

Он помолчал, обводя взглядом толпу, и добавил:

— Я не обещаю вам легкой жизни. Впереди еще много работы, много споров и много ошибок. Но я обещаю вам одно: магия больше не является преступлением. Ни один ребенок не будет сожжен за то, что родился с даром. Ни одна семья не будет разлучена по доносу соседа. Ни один инквизитор не будет вершить суд над теми, кто не может защититься.

Эти слова вызвали самый громкий отклик. Толпа, до этого молчавшая, взорвалась одобрительным гулом, который прокатился по площади и ушел в небо над Маррдоком. Люди кричали, хлопали в ладоши, обнимали друг друга, и в этом шуме я услышала то, чего не слышала на Ариане ни разу за все время пребывания здесь — смех. Обычный человеческий смех, свободный и открытый.

Дамиан подождал, пока шум стихнет, и повернулся к Герту. Мальчик опустился на одно колено, как его учили за день до церемонии, и Дамиан возложил корону на его голову. Золотой обруч оказался ему чуть великоват, но это было неважно. Важно было то, что на троне снова сидел законный император, и его имя было Герт, и ему было девять лет, и за его спиной стояли те, кто прошел через огонь и тьму, чтобы этот момент стал возможным.

Горт стоял рядом с сестрой, и я видела, как он сжимает ее ладошку. Гела, которая за всю церемонию не проронила ни звука, вдруг подняла голову, посмотрела на старшего брата с короной на голове и тихо, почти неслышно произнесла одно-единственное слово:

— Герт.

Это было первое слово, которое она сказала за все время после костра. Горт услышал его и замер. Потом наклонился к сестре, что-то прошептал ей на ухо, и она кивнула.

Я стояла в стороне от трона, прислонившись плечом к колонне старого здания городского магистрата, и смотрела на церемонию. Лейла стояла рядом, и по ее щекам текли слезы, которые она не пыталась вытирать. Вонак стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым как всегда, но я знала, что он тоже доволен. Алан сидел на ступенях магистрата и что-то записывал в свой неизменный блокнот. Стеш и Торрен стояли в толпе, следя за порядком. Рована и Корвин вернулись на Тартос вместе с магистром Корвусом.

Я чувствовала удовлетворение, это было правдой. Мы сделали то, за чем пришли. Инквизиция пала, наследники на троне, Дамиан у власти, Ариан на пути к выздоровлению. Но вместе с удовлетворением внутри разрасталась странная пустота, которую я не могла объяснить даже самой себе. Моя миссия была закончена. Я должна была испытывать облегчение, радость, гордость. Вместо этого я чувствовала, как что-то внутри меня уже готовится к следующему шагу, хотя я сама еще не знала, каким он будет.

Может быть, дело было в четвертом заряде, который так и не нашли. Может быть, в том, что отец наверняка уже готовил для меня новое задание, которое не даст мне засидеться на месте. А может быть, я просто не умела жить без войны и не знала, куда девать себя в мирное время.

Коронация закончилась к полудню. Дамиан объявил, что празднование продлится три дня и что все запасы из инквизиторских складов будут распределены между горожанами. Толпа начала расходиться, и площадь постепенно пустела. Я осталась стоять у колонны, глядя на опустевший трон, и думала о том, что завтра мы возвращаемс на Тартос. Мой отряд, мои люди, мои друзья — все, кто прошел со мной через этот мир, — мы сделали то, что должны были. И теперь пришло время возвращаться домой.

Отступление

Над площадью, высоко в небе, где ни один смертный не мог бы находиться, парили две фигуры.

— Ты только посмотри на нее, — произнесла женщина с аквамариновыми глазами, вглядываясь в толпу. На вид ей можно было дать не больше тридцати, но в ее взгляде сквозила древность, несоизмеримая с человеческим возрастом. Она указала на Араш, стоявшую у стены. — Она прошла через катакомбы, победила хранителя, остановила схлопывание, а теперь стоит и даже не улыбается. Никакой гордости. Только усталость и удовлетворение от сделанной работы. Ты видишь, Деррек?

Мужчина рядом с ней даже не повернул головы. Он стоял, засунув руки в карманы одежды, сотканной из тканей, не принадлежащих ни одному из известных миров, и смотрел в пустоту. Его лицо, заросшее щетиной, не выражало ничего, кроме глубокой, застарелой апатии. Он был высок, широкоплеч, с резкими чертами, которые говорили о силе, способной сокрушать реальности, но сейчас эта сила дремала, свернувшись в клубок где-то глубоко внутри.

— Деррек, — повторила женщина с легким раздражением. — Ты вообще меня слушаешь?

— Слушаю, мама, — ответил он без всякого выражения. — Ты нашла очередную смертную, которая тебя впечатлила.

— Не очередную! — возмутилась она. — Ты видел, что она сделала? Она выжгла себя, чтобы спасти мир, который даже не является ее родным. Она вложила годы жизни в артефакт и даже не колебался. И она умеет открывать порталы. Как мы. Ну, почти как мы.

— Почти, — эхом отозвался Деррек.

Женщина вздохнула и всплеснула руками. Ее аквамариновые глаза блеснули, и в них на мгновение промелькнуло что-то похожее на боль. Она любила сына больше всего во вселенной, но его депрессия, длившаяся уже несколько тысячелетий, изматывала ее.

— Я хочу посмотреть на нее вблизи, — сказала она. — Когда она откроет портал домой. Чувствую, что в ней есть что-то, что я не могу разглядеть…

— Как хочешь, — Деррек пожал плечами. — Но я в этом не участвую.

— Ты никогда ни в чем не участвуешь, — бросила она с досадой и исчезла, растворившись в воздухе без следа.

Деррек остался висеть над площадью. Он проводил взглядом удаляющуюся фигуру матери и впервые за долгое время посмотрел вниз, на толпу, где стояла молодая женщина, так заинтересовавшая мать. Она как раз подняла голову, словно что-то почувствовала, но ничего не увидела. Деррек задержал на ней взгляд на секунду дольше, чем следовало бы, и отвернулся.