Глава 11

Проснулась я резко, без обычного переходного состояния между сном и бодрствованием, как просыпается только тот, кто привык спать с оружием под подушкой и одним открытым глазом. Где-то в отдалении, как будто из глубокого колодца или из-за толстой каменной стены, слышались звуки, похожие на приглушенные крики. Я села на ложе, сбросив легкую полудрему, и прислушалась, затаив дыхание.

Крики повторились — на этот раз ближе, отчетливее, и теперь я могла различить, что кричала женщина. Ее голос срывался, переходил в хрип, и в нем звучал такой неподдельный, животный ужас, что у меня волосы на руках встали дыбом. Крики приближались, и вскоре к ним добавились звуки тяжелых, шаркающих шагов и грубых мужских голосов. Судя по совокупности данных, кого-то тащили по коридору, и этот кто-то отчаянно, но безуспешно сопротивлялся.

Я бесшумно поднялась и переместилась к стене, встав сбоку от открытого проема так, чтобы меня не было видно из коридора. Одежды я с себя не снимала — делать это в помещении с абсолютно открытым, лишенным двери входом было бы верхом глупости и легкомыслия, — поэтому была полностью готова к любым неожиданностям. Единственное, чего мне отчаянно не хватало, — это оружия. Мои клинки, как и трофейная глефа Марны, остались где-то там, в подземных загонах, изъятые охраной.

— Давай зайдем здесь, зачем тащить ее так далеко? — раздался буквально в нескольких шагах от моего проема, нетерпеливый, булькающий голос. — Я уже не могу ждать, у меня все чешется.

— Глупое ты яйцо, — прошипел в ответ второй голос, более высокий и скрипучий. — Хочешь, чтобы кто-нибудь донес Пихте? Или чтобы нас застукали прямо в коридоре? У тебя еще даже своей постоянной партнерши нет, дубина ты чешуйчатая, пойдешь прямиком на корм выродкам пария Алексутиру, и я тебя спасать не буду.

— Ладно, ладно, чего ты сразу завелся, — примирительно пробурчал первый. — О, смотри, этот загон открыт! — в его голосе зазвучала радостная, предвкушающая интонация. — И здесь никого. Давай прямо тут, быстро, никто и не узнает.

— Странно, что открыт, — задумчиво протянул второй. — Обычно Пихта проверяет все загоны перед отбоем. Эй, самка, чего замолчала вдруг? Только что так громко и сладко кричала на весь коридор, а теперь притихла? Ничего, это ненадолго, сейчас ты нам покажешь, как умеешь открывать свой грязный рот для других целей.

Они оба противно, булькающе рассмеялись. Я впервые слышала смех рептилоидов, если этот жуткий, клокочущий звук вообще можно было назвать смехом. Нечто среднее между клекотом грифона и предсмертными криками пустынного моранга, которого добивает песчаная буря. Мне стало противно до тошноты и немного жутковато от осознания того, что эти существа способны испытывать нечто похожее на веселье.

А потом до меня дошло. Это мой загон открыт. И эти двое, судя по шаркающим шагам, которые становились все громче, направляются именно сюда. Ко мне.

Я напряглась, как сжатая до предела пружина, готовая распрямиться в любой момент. Двое рептилоидов. Судя по голосам и по тому, что я успела услышать, — низшего уровня, не выше тех пэров. У меня нет оружия. У меня нет магии, которая работала бы в этом проклятом месте. У меня есть только мои руки, мои ноги, мои инстинкты и холодная, контролируемая ярость, которая уже начала растекаться по венам, вытесняя остатки сна.

Они ввалились в мои покои, и я наконец увидела их воочию. Двое мутно-зеленых рептилоидов в таких же форменных штанах, что и у охраны. Один — повыше, покрепче, с более ярким оттенком чешуи на гребне. Второй — пониже, пощуплее, с каким-то сальным, голодным блеском в глазах. И между ними, зажатая в стальной хватке, — девушка. Тонкая, почти прозрачная накидка желтоватого цвета, едва прикрывающая худое тело с выпирающими косточками. Многочисленные мелкие косички, полностью скрывающие плечи. И огромные, ярко-красные, с вертикальным зрачком глаза, сейчас расширенные от ужаса и полные слез.

Они заметили меня не сразу, полностью увлеченные своей жертвой. Тот, что повыше, как раз развернул девушку, пытаясь удобнее перехватить ее за талию, и в этот момент встретился со мной взглядом. Его желтые глаза расширились от неожиданности, а пасть приоткрылась, чтобы что-то сказать — возможно, окликнуть подельника, возможно, выругаться.

Я не дала ему такой возможности. Я раздумывала ровно секунду, не больше, всмотревшись в его жадный, предвкушающий, затуманенный похотью взгляд, и приняла единственно верное решение — напасть первой. Мои пальцы, с заметно отросшими за время пребывания в этом мире ногтями, метнулись вперед и вонзились точно в его глаза — в самое незащищенное, самое уязвимое место на этой чешуйчатой физиономии. Я почувствовала, как под моими пальцами лопается глазное яблоко, как теплая, вязкая жидкость заливает мои руки, и рептилоид взвыл — дико, истошно, нечленораздельно. Он отпустил девушку, которая кулем рухнула на пол, и схватился обеими руками за лицо.

Не теряя больше ни секунды, я подпрыгнула вверх, вложив в это движение всю силу ног, все напряжение мышц, всю свою ярость, и ударила его коленом в то место, где у человека должна находиться переносица, а у этого ящера располагались лишь два узких отверстия, прикрытых тонкой чешуей. Удар пришелся точно в цель, и я с мрачным удовлетворением услышала, как хрустнула кость, а рептилоид захрипел и начал заваливаться назад. Я по инерции, не останавливая движения, толкнула его плечом в сторону загородки с туалетом, и он с грохотом рухнул на каменный пол.

Резко развернулась ко второму. Тот стоял, на мгновение оцепенев от неожиданности, и его желтые глаза, полные шока, метались между мной и корчившимся на полу подельником. Его рука дернулась к поясу, где висел разрядник, но я уже была рядом. Он оказался заметно ниже своего товарища и, судя по всему, слабее физически, поэтому я рискнула попробовать его шею на прочность. Мой локоть с разворота врезался ему в горло, заставив захрипеть и согнуться пополам, а затем я перехватила его голову обеими руками и резко, с хрустом, провернула ее в сторону. Шея рептилоида поддалась с мерзким, влажным треском, какой бывает, когда ломаешь сырую ветку, и он безвольно обмяк, сползая на пол.

Я перевела дыхание и оглядела поле боя. Оба рептилоида лежали без движения. Из глазницы первого все еще сочилась зеленоватая, мутная жидкость, смешиваясь с кровью на моих руках. Второй застыл в неестественной, вывернутой позе, с головой, повернутой под невозможным для живого существа углом. А кровь у них оказалась такого же бурого, грязно-зеленого оттенка, как и у тех, кого я убивала на арене. Какая гадость.

Я перевела взгляд на девушку. Та сидела на полу, вжавшись спиной в стену и обхватив руками прижатые к груди колени, и не отрываясь, широко распахнутыми алыми глазами смотрела на лежащего со свернутой шеей ящера. Ее тонкие, необычные руки с семью длинными, как прутья ивы, пальцами без ногтей мелко дрожали. Она была в полном, глубоком, всепоглощающем шоке и, казалось, боялась не то что пошевелиться, но даже дышать.

— Что теперь делать? — раздался вдруг напряженный, испуганный шепот.

Я обернулась к девушке. Она наконец оторвала взгляд от трупа и теперь смотрела на меня — с ужасом, с надеждой, с мольбой, смешанными в один нечитаемый коктейль эмоций.

— Что-что, — спокойно, почти буднично произнесла я, стряхивая с пальцев зеленоватую слизь, — прятать улики, пока за нами не пришли. А ты пока расскажешь, кто ты такая, как тебя зовут и что эти два отростка Росаки от тебя хотели.

Девушка судорожно сглотнула, попыталась что-то сказать, но из ее горла вырвался лишь сдавленный, жалобный всхлип. Она все еще находилась в глубоком шоке и явно не могла поверить, что осталась жива.

— Эй, красноглазка, — попыталась я привести ее в чувство, присаживаясь рядом на корточки, — все позади. Они тебя больше не тронут, я тебе это обещаю. Но чтобы я могла тебя защитить, ты должна мне помочь. Расскажи, кто ты и что эти твари от тебя хотели. И главное — куда они тебя тащили?

«Красноглазка» подняла на меня свои огромные, полные слез глаза и, наконец, заговорила. Ее голос был тихим, срывающимся, но в нем звучала странная, неожиданная твердость.

— Нам надо уходить, — произнесла она, и каждое слово давалось ей с огромным трудом. — Как только смотрительница Пихта обнаружит пропажу двух пэров, она сразу же просмотрит записи с визоров и все узнает. И тогда нам конец.

— Что такое визор? — быстро спросила я, хотя уже начинала догадываться. В некоторых техномирах, которые я посещала, существовали похожие устройства.

— Такие штуки, которые смотрят, — она неопределенно махнула рукой куда-то вверх, в потолок. — Они висят везде, в коридорах, в общих загонах, везде, кроме сада. Только в саду их нет, потому что высокие гости императора не любят, когда за ними следят. Думаете, за нами не наблюдают? Еще как наблюдают. Именно поэтому эти два отростка Росаки, — она с внезапной, неожиданной злостью пнула ногой ближайший труп, — тащили меня в сад. Там нет камер.

Я выругалась длинно, грязно, заковыристо, на смеси трех языков. Если за нами действительно наблюдают, то дело хуже некуда, и уходить придется прямо сейчас, не дожидаясь ни рассвета, ни удобного момента. А я еще даже не знаю, где держат Вонака и Бруно и как их отсюда вытаскивать.

— Ладно, — сказала я, принимая решение. — Уходим сейчас. Сможешь идти?

Девушка кивнула и, опираясь на стену, поднялась на ноги. Ее все еще трясло, но взгляд стал более осмысленным и сосредоточенным.

— Меня зовут Мбана, — сказала она, слегка наклонив голову. — Именно так нарекла меня древесная мать моего народа. И прошу принять мой долг.

Она вдруг опустилась передо мной на одно колено, и ее алые глаза торжественно сверкнули.

— Пока цветок Л'еры не зацветет на моем теле, долг не оплачен, да будет так. Моя клятва нерушима, чужая самка. Ты спасла меня от участи хуже смерти, и теперь я твоя должница до конца своих дней.

— Вот только этого мне сейчас и не хватало, — тяжело вздохнула я, но внутри уже понимала, что спорить и отказываться бесполезно. У меня на руках — два трупа рептилоидов, перепуганная насмерть инопланетная девица с клятвой верности и полное отсутствие плана. — Ладно, Мбана, потом разберемся с твоими долгами и цветами. А сейчас — уходим. Сад так сад.