Глава 26

Что могу сказать, первые впечатления очень неоднозначные. Это во-первых, красиво. Нет, не так — это потрясающе, умопомрачительно, до дрожи красиво. Я стояла на вершине пологого холма, с которого открывался вид на поселение нагов, и не могла заставить себя сделать следующий шаг, потому что боялась, что это видение исчезнет, стоит мне моргнуть.

Жилища нагов напоминали землянки — но не те убогие, темные норы, которые рисует воображение при слове «землянка», а нечто совершенно иное. Это были полукруглые, обтекаемой формы строения, вписанные в склон холма так органично, словно они выросли здесь сами, без участия разумных существ. Их стены и крыши были покрыты густым слоем той самой ярко-синей травы, которую я уже видела в лесу, но здесь она выглядела иначе: ухоженной, подстриженной, переливающейся в багровом свете неба всеми оттенками от небесно-голубого до глубокого индиго. В стенах были проделаны небольшие круглые окошки, из которых лился мягкий, теплый желтый свет, почти как солнечный. И такие же круглые двери, только выкрашенные в чистейший белый цвет, ярко выделялись на фоне синей травы. От каждой землянки к центру поселения вели очень ровные и аккуратные дорожки, выложенные плоским речным камнем, явно сделанные с любовью и вниманием к деталям. Камни были разных оттенков — от светло-серого до почти черного, — и складывались в замысловатые узоры.

Во-вторых, небо. Я не могла оторвать от него взгляда. Оно было совершенно розового цвета — нежного, пастельного, как лепестки весенних цветов в садах Варлена. По нему плыли легкие, полупрозрачные облака — сиреневые и золотистые, подсвеченные откуда-то снизу мягким сиянием. Никакого светила на небосводе не наблюдалось, но свет был повсюду — рассеянный, ласковый, обволакивающий. Он не слепил глаза, не давил, не вызывал тревоги. От него хотелось жмуриться, как от теплого весеннего солнца. Это не Изнанка. Это рай. Самый настоящий, неправдоподобный, невозможный рай, существование которого противоречило всему, что я знала об этом мире. Изнанка должна была быть мрачной, опасной, полной тварей и смертельных ловушек. А это... Это было похоже на сон. На прекрасный, чарующий сон, из которого не хочется просыпаться.

При нашем появлении — а мы вошли в поселение через ту самую резную каменную арку, — навстречу нам вышли еще несколько представителей змеелюдей. Они появлялись из своих землянок-локо, выползали из-за кустарников, спускались с холма и все как одна были женщинами. Блондинки, брюнетки, рыжие — волосы всех возможных оттенков, — с идеальными, словно выточенными из мрамора лицами, с длинными змеиными хвостами, покрытыми чешуей самых разных расцветок. Они смотрели на меня с откровенным, почти детским любопытством, перешептывались — я видела, как шевелятся их губы, — и чему-то довольно, радостно улыбались.

Мне эти их довольные улыбки начинали резко не нравиться. Было в них что-то неестественное, нечто одинаковое, слишком синхронное, словно все эти женщины были не отдельными личностями, а частями одного большого организма. Они улыбались в унисон, поворачивали головы одновременно, даже моргали, кажется, в унисон. И от этой синхронности у меня по спине пробегал холодок.

Все было настолько хорошо, настолько идеально, настолько безупречно, что у меня начинали закрадываться сомнения в реальности происходящего. Слишком красивое небо. Слишком ухоженные землянки. Слишком приветливые местные жительницы, которые только что угрожали убить Дэррека, а теперь улыбаются мне как лучшей подруге. Что-то было не так. Что-то такое пыталось пробиться через толстый слой синевы и розового неба, через эту обманчивую идиллию — какая-то смутная тревога, какое-то предчувствие, которому я пока не могла дать объяснения. Мой внутренний страж, отточенный годами тренировок в Храме Хаоса, не спал. Он вглядывался в эту красоту и тихо, настойчиво шептал: «Не верь. Не расслабляйся. Что-то здесь не так».

Немного отойдя от первого, ошеломляющего впечатления, я начала подмечать детали, которые поначалу ускользнули от моего внимания. Я видела только женщин. Ни одного мужчины. Ни одного ребенка. Ни одного старика или старухи. Только молодые, прекрасные, улыбающиеся женщины-змеи, которые смотрели на меня с тем самым жутковатым, синхронным любопытством. А где дети? Где, в конце концов, их рабы-мужчины, о которых они говорили с таким пренебрежением? Где те «много хороших, воспитанных рабов», которых они обещали мне подарить? Или я что-то неправильно поняла в устройстве этого общества?

Я открыла было рот, чтобы задать этот вопрос сопровождавшей меня наге — той самой, что разговаривала со мной еще на стоянке и чье имя я пока не знала, — но она опередила меня.

— Пойдем, акила, — произнесла она, и ее голос прозвучал ровно и доброжелательно. — Я провожу тебя в локо, где ты сможешь отдохнуть перед праздником. Мать будет рада видеть тебя отдохнувшей и полной сил. Паранда — это долгий ритуал, он потребует от тебя много энергии.

Я кивнула, не став спорить, и последовала за ней по одной из каменных дорожек. Но по дороге я продолжала наблюдать — украдкой, незаметно, как учили меня мастера Храма. И чем дольше я наблюдала, тем больше странностей замечала.

Здесь было слишком тихо. Я внезапно поняла, что с момента нашего появления в поселении — с того самого мгновения, как я вышла из синих кустов и предстала перед нагами, — я ни разу не слышала голоса ни одной из них. Кроме моей сопровождающей. Остальные змеедевы не произнесли ни слова. Они открывали рты, их губы шевелились, но до меня не доносилось ни звука.

Они переговаривались между собой — я видела, как они смотрят друг на друга, как кивают, как улыбаются в ответ на какие-то реплики, — но я не слышала ни единого слова. Ни шепота, ни смеха, ни восклицания. Абсолютная, неестественная тишина, нарушаемая лишь звуком наших шагов по каменной дорожке и моим собственным дыханием. Это было неправильно. Так не бывает. Даже в самом тихом месте должен быть какой-то звуковой фон — ветер, шорох травы, пение птиц, голоса. А здесь — ничего. Словно кто-то выкрутил ручку громкости на минимум, оставив лишь самое необходимое для общения со мной.

Все эти странности в совокупности начинали мне сильно не нравиться. Очень сильно. До зубного скрежета. До желания выхватить клинки и прорываться обратно в лес, к Дэрреку, к костру, к реальности — какой бы суровой она ни была.

— Где мой раб? — спросила я у наги, когда она подвела меня к одной из землянок на окраине поселения. Эта землянка была чуть меньше остальных, но такая же ухоженная и красивая, с той же ярко-синей травой на крыше и той же белой круглой дверью. — Почему его до сих пор не доставили? Он нужен мне. Сейчас.

— Зачем тебе столь непослушный раб, акила? — спросила она все с той же приторной, фальшивой улыбкой, которая теперь казалась мне уже не дружелюбной, а угрожающей. — Мы можем подарить тебе много хороших, воспитанных рабов-мужчин. Красивых, послушных, обученных. Твой раб слишком дерзок, он не достоин служить тебе. Мы найдем ему замену. Лучшую замену.

Ее улыбка растягивалась все шире, обнажая ровные, белые, неестественно острые зубы. Теперь эта улыбка уже не казалась мне приветливой — это был оскал. Хищный, голодный оскал существа, которое привыкло получать желаемое и не понимает слова «нет».

— Мне нужен мой раб, — повторила я, и в моем голосе зазвучали стальные нотки. Я начинала раздражаться, и это раздражение было даже приятным — оно разгоняло туман наваждения, возвращало меня к реальности, напоминало, кто я такая. Особой опасности я пока не ощущала — мой внутренний страж молчал, не сигнализируя о прямой угрозе, — но столь наглое поведение и откровенная попытка присвоения чужого имущества начинали выводить меня из восторженно-благодушного состояния. Интересно, россашу нравится быть моим рабом? Я мысленно усмехнулась. Хотя, судя по его поведению, он уже смирился с этой ролью и даже получает от нее какое-то извращенное удовольствие.

— Надеюсь, он будет доставлен в целости и сохранности, — добавила я, глядя наге прямо в ее красивые, неестественно яркие глаза. — За порчу моего имущества я расстроюсь. Очень сильно расстроюсь. И тогда уже ни о каком празднике и ни о какой Матери речи не пойдет. Мы друг друга поняли?

Не то чтобы я сильно переживала за Дэррека — он тысячелетний россаш, представитель самой могущественной расы во Вселенной, и вряд ли какие-то хвостатые девицы способны причинить ему серьезный вред. Но кто их знает, этих женщин. Он мужчина видный — несмотря на бороду, усы и длинные неухоженные волосы, выглядит сильным и здоровым. Очень сильным. Очень... А если привести его в порядок — убрать эту вечную небрежность, расчесать волосы, подстричь бороду, надеть что-нибудь приличное вместо его вечных оборванных туник, — то и вовсе... Я тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. О чем я вообще думаю? Какая разница, как он выглядит? Он — мой спутник по несчастью, мой временный союзник, и я не собираюсь отдавать его каким-то змеедевам с их сомнительными представлениями о гостеприимстве.

— Хм, как скажешь, акила, — недовольно буркнула нага, и ее улыбка наконец-то погасла. — Жди. Скоро твой раб будет здесь.

Она нехотя, с явным разочарованием приглашающе открыла передо мной белую круглую дверь, ведущую в локо. Я так понимаю, что локо — это местное название для этих самых землянок. Дверь открылась бесшумно, словно была смазана маслом, и за ней открылся короткий, ярко освещенный коридорчик.

— У вас что, не принято обращаться друг к другу по именам? — спросила я, задержавшись на пороге. Этот вопрос вертелся у меня на языке с того самого момента, как я поняла, что не знаю, как обращаться к своей провожатой. «Эй, ты» или «уважаемая нага» — это как-то не очень вежливо.

— Акила должна была представиться первой, — ответила нага с легкой ироничной улыбкой на своих красивых, четко очерченных губах. В ее голосе прозвучала легкая укоризна — мол, ты нарушила правила этикета, а теперь жалуешься.

— Интересно, — протянула я. — И откуда же я должна была об этом узнать? В моем мире правила другие. И ваш мир я посещаю впервые, о чем честно предупредила. Мой раб знает ваши правила — почему он не сказал мне о них?

Нага лишь пожала плечами — жест был настолько человеческим, что я на мгновение опешила.

— Твой раб — мужчина, — произнесла она таким тоном, словно это все объясняло. — Они не обязаны знать правила этикета для акил. Их дело — служить и подчиняться. А твое дело — воспитывать их так, чтобы они знали свое место.

Понятно. Что ж, по крайней мере, теперь я знаю, что в этом обществе царит строжайший матриархат, а мужчины, судя по всему, находятся на положении бесправных рабов или домашних животных. Интересно, как Дэррек умудрился испортить отношения с местными, если они и так считают мужчин низшими существами? Что он такого сделал? Или, наоборот, чего не сделал?

— Меня зовут Араш, — представилась я, приняв решение.

— Мое имя — Рулана, — в свою очередь представилась нага и слегка, едва заметно склонила голову. — Я акила пяти рабов и трех кил. Для меня большая честь принимать тебя в нашем поселении, акила Араш.

— А килы — это... — я замялась, не зная этого слова.

— Килы — это мои дочери, — пояснила Рулана, и в ее голосе прозвучала неподдельная, искренняя гордость. Ее глаза потеплели, а улыбка стала мягче — почти человеческой. — Но одна из них уже сегодня станет акилой. Она прошла все испытания, и Мать благословила ее. Сегодня великий день для моего рода.

— Как интересно, — пробормотала я, пытаясь переварить эту информацию. — И сколько же лет твоей дочери, если не секрет?

— Двадцать циклов, — ответила Рулана. — Она уже совсем взрослая. Давно пора обзавестись собственными рабами и собственным локо.

Двадцать циклов. Я понятия не имела, сколько это в стандартных годах, но звучало солидно. Впрочем, я уже давно перестала удивляться разнице в летоисчислении между мирами. В конце концов, рептилоиды живут по сто лет и ждут потомство столько же.

— Проходи, — повторила Рулана, и на этот раз в ее голосе прозвучали нетерпеливые нотки. — Тебя встретят внутри. Отдыхай, набирайся сил. Праздник начнется, когда небо станет алым. Это случится совсем скоро.

И, не дожидаясь моего ответа, она практически втолкнула меня в уже открытую дверь землянки. Дверь за моей спиной тут же закрылась — бесшумно, но плотно, — отрезав меня от розового неба, синей травы и улыбающихся змеедев. Я осталась в одиночестве.

Первое, что я почувствовала, — это запах. Пряный, сладковатый, с нотками каких-то незнакомых цветов и древесной коры. Он был приятным, но слишком насыщенным, слишком густым, так пахнет в помещении, которое долго окуривали благовониями. Второе, что я заметила, — это свет. Он был мягким, рассеянным и исходил от стен — те словно светились изнутри, как и дома снаружи. Никаких светильников, никаких свечей или факелов — просто теплое, золотистое сияние, пронизывающее сам материал стен.

Я огляделась. Локо представляло собой одну-единственную комнату, но обставленную с большим вкусом и явной заботой о комфорте. Пол был устлан толстым слоем все той же синей травы — только здесь она была высушенной и спрессованной в мягкие, пружинящие маты. В углу стояло широкое ложе — нечто среднее между кроватью и гнездом, — устланное пушистыми шкурами неизвестных мне животных. Рядом с ложем — низкий столик, на котором стоял глиняный кувшин и несколько таких же глиняных чаш. На стенах висели занавеси из полупрозрачной ткани, расшитые бисером и какими-то блестящими камушками. Все было чистым, аккуратным, уютным — и неестественно безжизненным. Как декорация. Как комната в кукольном домике, которую приготовили для гостьи, но в которой никто никогда не жил.

Я прошла в центр комнаты, стараясь ступать бесшумно, и внимательно осмотрела каждый угол. Никаких скрытых дверей, никаких окон, кроме того круглого окошка, что я видела снаружи. Единственный выход — та самая белая дверь, через которую я вошла. Я подошла к ней и осторожно толкнула. Заперто. Я толкнула сильнее. Дверь не поддалась — ни на миллиметр. Словно ее и вовсе не было, а была лишь искусная роспись на стене.

Вот теперь мне стало по-настоящему не по себе. Меня заперли. Вежливо, с улыбками и поклонами, но заперли. Я была не гостьей — я была пленницей. И Дэррек, где бы он сейчас ни находился, скорее всего, тоже.

Я опустилась на край ложа и прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Итак, что мы имеем? Мы в Изнанке. В поселении нагов — расы, о которой я раньше ничего не слышала. Здесь царит матриархат, и женщин называют «акилами», если у них есть рабы и дочери. Мужчины находятся на положении рабов и, судя по всему, не имеют никаких прав. Нас с Дэрреком разлучили, меня заперли в уютной, но надежно закрытой землянке, а самого россаша обещали «доставить» — что бы это ни значило. А еще здесь есть какая-то Мать, которая пригласила меня на Паранда — праздник или ритуал, — который начнется, «когда небо станет алым».

Я открыла глаза и посмотрела в круглое окошко. Небо за ним все еще было розовым — нежным, пастельным, безмятежным. Но, кажется, его оттенок начал меняться. По краям, у самого горизонта, розовый начал сгущаться, темнеть, приобретать оттенки малинового и бордового. Небо готовилось стать алым.

Сколько у меня времени? Час? Два? Меньше? Я не знала. Но я знала одно, когда это случится, мне нужно быть готовой ко всему. А пока буду ждать, пока кусочки этой странной, пугающей головоломки наконец сложатся в единую картину.

Я потянулась к кувшину на столике, понюхала его содержимое. Пахло чистой, прохладной водой, с легким травянистым оттенком. Я сделала осторожный глоток. Вода была вкусной. Я сделала еще глоток, чувствуя, как прохлада разливается по телу, прогоняя остатки усталости и тумана. Теперь оставалось только одно — ждать.