Глава 27

Меня тошнит. Это что-то новенькое. Я не припомню ни одного раза за всю свою долгую, насыщенную событиями жизнь, чтобы я приходила в себя после очередного беспамятства и меня тошнило. Со мной случалось многое, но чтобы тошнило? Этого не было никогда. Мой организм, закаленный годами тренировок в Храме Хаоса, натренированный на десятках сильнейших ядов, привыкший к любым нагрузкам и любым отравлениям, — он не подводил меня ни разу. А сейчас я чувствовала, как к горлу подкатывает тошнотворный ком, а желудок сжимается в болезненных спазмах, и это было настолько неожиданно и неприятно, что я на мгновение забыла обо всем остальном.

Стоп. Не поняла. У меня что, еще и руки связаны? Очень интересно. Просто замечательно. Я попыталась пошевелить пальцами и почувствовала, как что-то тугое, упругое, похожее на живую плоть, сжимает мои запястья за спиной. Материал был странным — не веревка, не металл и не кожа, — а нечто среднее между всеми этими тремя, теплое на ощупь и слегка вибрирующее. Превозмогая очередной приступ тошноты, я несколько раз глубоко вздохнула, абстрагировалась от неприятных ощущений в области живота и постаралась включить другие органы чувств.

Я прислушалась. Где-то недалеко, совсем рядом, с размеренностью метронома капала вода. Кап. Кап. Кап. Звук был глухим, словно капли падали на камень с небольшой высоты. И еще — на самой грани слышимости, почти на пределе моего обостренного слуха, как будто позвякивали монеты. Кто-то пересчитывает деньги? Здесь? В полной темноте?

Что за бред? Когда это вообще закончится? Меня начинают подбешивать эти бесконечные путешествия неизвестно куда, в неизвестно какое время и в непонятные места. Я уже сбилась со счета, сколько реальностей, миров и измерений сменилось за последние дни — или недели? или месяцы? Сначала дворец на Нурани, потом альтернативный Нурани с зелеными флагами, потом пещеры Тормиуса с Солярисом и яйцами рептилоидов, потом Изнанка с Дэрреком и голубым небом, потом снова дворец и поцелуй с Кордэлом, потом опять Изнанка с нагами и матриархатом... Где реальность, а где морок? Что из этого было на самом деле, а что — лишь игра моего измученного сознания?

Может, просто открыть глаза и посмотреть, куда меня занесло на этот раз? Хватит гадать. Хватит строить теории. Нужно действовать.

На удивление, открыть глаза получилось с первого раза. Правда, я мало что смогла увидеть — меня окружала кромешная, абсолютная и непроглядная тьма. Тьма, которая бывает в глубоких пещерах, куда никогда не проникал свет. Или в запертых подземельях без окон и дверей. Или в гробу. Я попыталась пошевелиться, проверяя, насколько сильно я связана и есть ли возможность освободиться, и тут же звон монет послышался совсем близко — буквально в нескольких шагах от меня, — а кто-то громко, с присвистом запыхтел, словно только что пробежал стометровку.

— Эй! Ты там не померла еще? — голос раздался откуда-то сверху, и я инстинктивно вжала голову в плечи. Голос был мужской, низкий, с хрипотцой и какими-то неуловимо знакомыми интонациями. — Эй, дамочка! Ты меня слышишь? Ау! Отзовись, а то я тут один уже который час разговариваю сам с собой, и это, знаешь ли, порядком надоедает!

— Кхм, — попыталась я произнести хоть что-то, но от долгого молчания и, кажется, от обезвоживания мое горло пересохло и превратилось в наждачную бумагу. Этот жалкий сип был всем, что я смогла из себя выдавить.

— О, как много слов ты знаешь! — восхитился неизвестный, и в его голосе прозвучал искренний, почти детский восторг. — Целых два звука! Может, еще что веселенькое расскажешь? Жуть как достало висеть на этой сырой, холодной, мерзкой стене в компании собственных мыслей. И главное — я им и так, и сяк, а они... Эх! Никакого уважения к пленникам.

Я, естественно, из всей этой сумбурной болтовни не поняла ровным счетом ничегошеньки. Но то, что рядом есть кто-то живой, говорящий, кажется, вполне вменяемый, — несказанно обрадовало. Может, хоть он сможет пролить свет на происходящее и объяснит, где мы находимся, кто нас пленил и что им от нас нужно. И, может быть, он знает что-то о Дэрреке. Или о Кордэле. Или оба они здесь, и он — один из них?

— Где мы? — наконец смогла выдавить я из своего пересохшего горла. Слова царапали, но я заставила себя говорить. — И кто вы?

— Да ты, я смотрю, многословна, как элийский оратор Магилев! — с явным удовольствием продолжал веселиться мужчина. — Тот был тот еще болтун — мог говорить часами, не закрывая рта. Я, помнится, лет так двадцать назад сбросил его за эту неуемную многословность с обрыва прямо в пасть Борийскому циклопу. Знаешь, что он сделал? Он продолжал говорить, даже падая! Даже когда циклоп уже пережевывал его, из пасти доносились обрывки какой-то речи о преимуществах парламентской демократии! Вот что значит — настоящий талант!

Я закрыла глаза — хотя разницы между закрытыми и открытыми глазами в этой кромешной тьме не было никакой — и сделала глубокий вдох, досчитав до пяти. Этот человек был невыносим. Он был болтлив, эксцентричен и, кажется, слегка не в себе. Но он был единственным источником информации в этой темноте, и мне придется его терпеть.

— Где мы? — повторил он мой вопрос, словно только что его услышал. — Практически в аду, вот где мы! В самом что ни на есть настоящем, неподдельном, аутентичном аду, со всеми полагающимися удобствами: темнота, сырость, цепкие путы и компания сумасшедшего. Чего еще желать?

Понятно. А я-то было обрадовалась, что не одна. Здесь впору начинать рыдать — теперь я понимаю, для чего мне связали руки. Наши тюремщики побоялись лишиться столь ценного пленника. Или пленницы. Или просто решили перестраховаться — кто знает, что у этих тварей на уме.

— А конкретнее нельзя? — задала я вопрос, как только поймала крошечную паузу между его причитаниями. Мой собеседник на мгновение замолчал, и я услышала, как он шумно вздохнул.

— Вот сейчас все брошу и начну тебе докладывать, как на приеме у императора! — съязвил он. — Вон у дружка своего спрашивай, если он, конечно, очнется. Ха-ха! Вот сейчас и спросишь — чую вибрацию породы, ползут гадины. У них шаги тяжелые, мерные — сразу видно, что не на прогулку вышли н на потруль. Или конвой. Или карательная экспедиция. Сейчас узнаем, что им от нас нужно на этот раз.

Я прислушалась изо всех сил, но ничего не разобрала — ни шагов, ни вибрации, ни того звона монет, что звучал раньше. Тишина. Только капающая вода и мое собственное дыхание. Меня занимала сейчас только одна мысль: кто этот «дружок», о котором упомянул мой болтливый сокамерник? Дэррек или Кордэл? Кто из них попал в плен вместе со мной? Или оба? Или ни один, и этот тип просто издевается?

— А где этот... мой дружок находится? — попыталась выяснить я, уже понимая, что мне рассказывают лишь то, что считают нужным, и что мой собеседник вовсе не так прост, как хочет казаться. Под маской беззаботного болтуна явно скрывался кто-то гораздо более проницательный. Или гораздо более безумный. Или все вместе.

— Да где ж ему быть? — радостно, почти восторженно ответил мужчина. — Вон, на соседней стене, прикованный да опоенный. Висит, как на параде, только без сознания. Не помощник он тебе, не надейся. Эх, никто нам не поможет, никто не спасет, погибнем во цвете лет, и костей наших никто не найдет...

И он снова принялся причитать и жаловаться подобным образом — и продолжалось это, по моим примерным подсчетам, еще минут пять. Я лишь тяжело вздыхала, не пытаясь его перебить, и работала над связанными руками. Пальцы уже начали обретать чувствительность, и я методично, миллиметр за миллиметром, пыталась ослабить путы. Материал был странным — теплым, упругим, словно живым, — и он не поддавался обычным усилиям. Но я не сдавалась. Я никогда не сдавалась.

Внезапно я поймала себя на мысли, что эта бесконечная, сумбурная болтовня моего невидимого собеседника меня не раздражала, а скорее подбадривала и даже успокаивала. В ней была какая-то странная, извращенная логика, какой-то ритм, какой-то поток сознания, который отвлекал от мрачных мыслей и не давал провалиться в отчаяние. Может быть, именно поэтому он и болтал без умолку — чтобы не сойти с ума в этой кромешной тьме. Может быть, это был его способ выживать.

Наконец, после долгих, изматывающих усилий, мне удалось освободить руки. Я села, насколько позволяло пространство — а его было немного, — и растерла затекшие, онемевшие запястья. Кровь прилила к пальцам, и я поморщилась от болезненного покалывания. Зачем так бездарно связывать и бросать в полной темноте? Задала я себе очередной риторический вопрос. Если бы меня хотели убить — убили бы сразу. Если бы хотели получить информацию — допросили бы. А так — просто связали и бросили в темноте, словно мешок с костями. Это было странно. Нелогично.

Мне не хотелось пользоваться своей силой внушения и подчинения — этой темной, разрушительной, почти неконтролируемой энергией, которая дремала где-то глубоко внутри, — но я устала. Я слишком устала чувствовать себя пешкой в чужой игре, марионеткой, которую дергают за ниточки, не объясняя правил и не спрашивая согласия. Я очень терпелива — боги свидетели, я одна из самых терпеливых людей, которых вы могли бы встретить, — но это уже перебор. Сначала сбой портала, потом арена, потом контракт с Лилианой, потом Изнанка и Солярис, потом альтернативные реальности, наги, матриархат и поцелуи — то ли настоящие, то ли выдуманные. Я больше не хотела ждать. Я хотела действовать.

Прикрыв глаза, я постаралась сосредоточиться на своей силе. Это было непросто — тьма давила, отвлекала, мешала сосредоточиться, — но я знала, как с ней работать. Я много лет тренировалась с отцом и братом, изучая свои способности и пытаясь понять их природу. Я знала нужные знаки, нужные плетения, нужные ощущения. Мне нужно было лишь войти в правильное состояние — то самое пограничное состояние между сном и бодрствованием, в котором сила отзывалась лучше всего.

— Эй! Ты там жива еще? — прервал мои усилия голос незнакомца. — Чего молчишь? Обычно ты хотя бы вздыхаешь, а тут — тишина. Мне это не нравится. Совсем не нравится.

Харг! Я только-только нащупала нужный знак, только-только начала чувствовать отклик силы — и вот, пожалуйста. Все насмарку.

Но мужчина не унимался:

— Вот я так и знал — замучили до смерти, бедняжку! Гадины ползучие, а я говорил им, я предупреждал, что не выдержит она, что уйдет за грань, совсем уйдет! Так нет, они же умные, они же все знают... Эх, что за день сегодня! Что за день...

— Да заткнешься ты наконец или нет?! — не выдержала я, и мой голос прозвучал громче и резче, чем я хотела. — Ты сам себе еще не надоел?

— О, живая! — искренне, почти радостно воскликнул он, и я услышала, как звякнули его собственные путы — кажется, он попытался всплеснуть руками. — А я уж подумал — все, конец, отмучилась девочка. Примите боги, ее душу грешную...

— Или рассказывай все, что знаешь, — потребовала я, чувствуя, как внутри закипает уже настоящая, неприкрытая ярость, — или заткнись и не мешай мне. Выбирай. У тебя есть ровно пять секунд.

— Интересно, чем таким ты можешь заниматься в полной темноте и со связанными руками? — выдал очередную загадку мужчина, и его голос прозвучал почти издевательски. — Они же связали тебя тростовым прутом. Знаешь, что это такое? Это такая штука, которая... а впрочем, неважно. Главное, что из нее невозможно освободиться. Невозможно — понимаешь? Это не веревка, не цепь, не кандалы. Это живой организм, который подстраивается под любое движение. Чем больше дергаешься — тем крепче он держит.

— И что? — я пожала плечами, хотя он, конечно, этого не видел. — По мне — хоть прутом, хоть тросом, хоть зачарованной веревкой из волос девственницы. Разницы никакой.

— Так ты чего это — распуталась? — с явным, почти детским предвкушением поинтересовался невидимый собеседник. Я буквально услышала, как он подался вперед, насколько позволяли его собственные путы. — О-хо-хо! Хотел бы я на это посмотреть! Вот бы эти гадины удивились, если бы узнали, что их хваленый тростовый прут — вовсе не такая уж непобедимая штука!

И он снова расхохотался — громко, заливисто, совершенно не обращая внимания на то, что нас могут услышать. Или, наоборот, специально привлекая внимание.

И на что тут смотреть? По мне — так обычная веревка. Правда, из необычного материала, действительно похожего на что-то цельное и живое — во всяком случае, тактильно он ощущался именно так. Теплый, слегка пульсирующий, реагирующий на прикосновения. Если бы я могла видеть, я бы, возможно, смогла понять его природу. Но видеть я пока не могу — вокруг кромешная тьма, и единственный источник света — это сила внутри меня, которую я пока не решаюсь использовать. А если не получится закрыть рот некоторым чрезмерно болтливым личностям, то и вовсе ничего не получится.

Вести дальнейшие расспросы этого незнакомца — только время терять. Он либо чем-то опоен — потому как подобное поведение я видела лишь в тех заведениях, где любят принимать запрещенные порошки, либо сильно пьян, либо такой и есть по жизни, что еще хуже. С другой стороны, опоенной могу быть и я. Видеть столько бреда, сколько я видела за последние дни, ни один разумный не может.

Но пока я не разберусь, где правда, а где ложь, где реальность, а где морок, сдаваться я не намерена. Я докопаюсь до истины, даже если для этого придется пройти через все круги ада, все реальности и все измерения. Я выясню, кто или что стоит за этими бесконечными перемещениями, и заставлю этого кого-то заплатить. Сполна.

— Слушай, — обратилась я к незнакомцу, когда он наконец отсмеялся и его дыхание выровнялось, — давай договоримся. Ты молчишь ровно полчаса. Ни слова. Ни звука. За это время я кое-что попробую сделать. Если все получится — я тебе помогу. Клянусь.

— Да я бы с радостью помолчал, — ответил он, и в его голосе прозвучала неожиданная серьезность. — Но как ты думаешь, почему мы сидим в полной темноте, а не при свете, как цивилизованные пленники?

Я пожала плечами, хотя этого, конечно, никто не увидел.

— Потому что эти похотливые гадюки, эти чешуйчатые бестии, эти змеиные отродья... — дальше последовала минута, полная такой заковыристой, изобретательной и совершенно непечатной брани, что я невольно заслушалась. Этот человек знал толк в ругательствах — его лексикон включал выражения на таком количестве языков, что я смогла опознать лишь малую часть. Выдохшись на целой тираде нелицеприятных эпитетов в адрес «гадюк» — причем его абсолютно не смущало, что он ругается при женщине, — мужчина шумно выдохнул и продолжил уже спокойнее: — Так вот, о чем это я?

— О темноте, — подсказала я, стараясь сохранять нейтральный тон. Мне уже и самой стало интересно, почему здесь нет света и где мы, собственно, находимся.

— А, точно! — обрадовался он. — Дело в том, что я... я боюсь темноты. До ужаса. До дрожи в коленях. До медвежьей болезни, прости за откровенность. И не смей смеяться! Это не шутка и не каприз — это настоящая фобия, с которой я борюсь уже много веков и которую так и не смог победить.

— Я и не думала смеяться, — поспешила заверить его я, и это была чистая правда. Я видела достаточно существ с самыми разными страхами, чтобы знать: над фобиями не смеются. Их уважают. Их боятся. Но над ними не смеются.

— А эти... они специально повесили артефакт полной темноты, — продолжал он, и в его голосе прозвучала застарелая, глубокая обида, — чтобы я, значит, недолго сопротивлялся. Чтобы сломался. Чтобы начал умолять, плакать, целовать им хвосты. Они знают о моем страхе — знают и используют. Мерзкие, расчетливые твари.

Он замолчал, и в темноте повисла тяжелая пауза. Я слышала его неровное и сбивчивое дыхание, и понимала, что ему действительно страшно. Очень страшно. И вся его болтовня — это лишь способ не дать страху захлестнуть его с головой.

— У каждого свои недостатки, — произнесла я, решившись на неожиданную откровенность. — Я вот, например, вообще не уверена, что ты существуешь на самом деле. И что эта темница существует. И что я сама существую. Последние несколько дней — или недель, или месяцев, — были таким безумным калейдоскопом, что я уже не могу отличить реальность от бреда.

— Как это? — удивился он, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес.

— Так это, — я тяжело вздохнула. — Долго объяснять. Просто дай мне несколько минут тишины. Пожалуйста.

— Ладно, уговорила, — неожиданно легко согласился он. — Помолчу. Но только потому, что ты — первая за долгое время, кто не назвал меня сумасшедшим. Цени.

— Ценю, — ответила я, и это тоже была правда.

Я подождала на всякий случай минуты две, прислушиваясь к его дыханию и к звуку капающей воды, — и, удостоверившись, что мой болтливый собеседник действительно не солгал и теперь молчит, — взялась за дело.

Не так уж много я знала про свои способности. Вся информация о расе моей матери — о мире Мэриэл, о его обитателях, об их даре и их проклятии — умещалась в одной-единственной главе увесистого фолианта «О специфике мироустройства», который я когда-то изучала в библиотеке Храма. Как вы понимаете, никаких подробностей, чисто политика, государственное устройство, материки, религия и прочая бесполезная в практическом смысле ерунда. Ни слова о том, как именно работает сила. Ни слова о том, как ее контролировать. Ни слова о том, какие знаки и плетения использовать.

Правда, попадалось мне как-то парочка романчиков, где главными героинями выступали представительницы расы мира Мэриэл, — но можно ли верить таким свидетельствам, еще большой вопрос. В этих книжках представительницы данной расы либо творили невероятные чудеса легким движением брови, либо, наоборот, были беспомощными девами, ждущими спасения. Ни то, ни другое не соответствовало тому, что я знала о себе.

Были еще так называемые «хранители» — мужчины-последователи, которых матери-наследницы засылали в другие миры с какой-то загадочной миссией. Но, как позже выяснилось из обрывочных записей и смутных легенд, мужчины в Мэриэле не владели силой, и их засылали по одному — в самые отдаленные миры, где они должны были набирать последователей, поить их специальными отварами и проводить ритуалы, чтобы те могли чувствовать силу наследницы и служить маяками для нее. Или чем-то в этом роде. Информация была обрывочной и противоречивой, и я не знала, чему верить.

Что касается меня — я метиска. Моя кровь, кровь мира Мэриэл, смешалась с кровью легатов — расы отца, — и этот коктейль произвел на свет совершенно иные способности. Возможно уникальные, но непредсказуемые. Мы изучали их вместе с отцом и братом долгими ночами в тренировочном зале особняка, методом проб и ошибок, естественно, не распространяясь об этом нигде за пределами семьи. Слишком многие хотели бы заполучить такую силу. Слишком многие хотели бы ее уничтожить.

В данный момент я просто хотела видеть. И в буквальном смысле — разогнать эту проклятую темноту и увидеть, где я нахожусь, и кто мой болтливый сокамерник, и понять, что происходит, разобраться в этой каше из реальностей и иллюзий, и наконец взять ситуацию под контроль.

Вспоминая все это и размышляя о том, какой именно знак использовать, я не заметила, как вошла в нужное состояние. Мое дыхание выровнялось, стало глубоким и размеренным. Мышцы расслабились. Сознание очистилось от лишних мыслей, и я почувствовала, как внутри просыпается та самая сила — темная, фиолетовая, пульсирующая в такт биению сердца. Я не планировала использовать ее в полную мощь — только активировать несколько простых знаков, — поэтому особых опасений, что может не получиться, не было. Отец учил меня, что главное не бояться. Сила чувствует страх и отзывается на него хуже всего.

Я протянула руку в темноту — туда, где, по моим предположениям, должен был находиться центр комнаты, и начала чертить в воздухе знак. Мои пальцы оставляли за собой едва заметный фиолетовый след, который видела только я — внутренним зрением, тем самым, что просыпалось, когда я входила в транс.

— Что ты делаешь? — шепотом спросил незнакомец, нарушая обещание молчать. Но в его голосе звучало такое благоговение, что я не стала его одергивать.

— Пытаюсь понять, где мы, — ответила я, продолжая чертить знак. Входя постепенно в транс.