Глава 12. Ярослава

Две синие галочки в диалоге с Марком Артемьевичем висели на экране моего телефона, как негласный приговор. Прошло несколько дней, но ответа так и не последовало. Мой аналитический мозг просчитал все возможные вероятности этого молчания, и вывод был неутешительным: Марк выбрал сторону семьи. Перевода не будет.

Моя внутренняя система безопасности перешла в режим финального отсчета. Я установила себе жесткий дедлайн: если до конца текущего месяца ситуация не разрешится, я сдаю итоговый квартальный отчет и пишу заявление по собственному желанию. Никакая ипотека и стабильность не стоили того тотального разрушения, которому я подвергалась каждый день. Я всерьез начала мониторить вакансии в конкурирующих финансовых структурах, потому что работать под руководством Кирилла стало физически невыносимо.

После того инцидента в его закрытом кабинете, где я жестко осадила его и указала на след помады Элеоноры, Кирилл словно сорвался с цепи. Его уязвленное эго трансформировалось в холодную, методичную месть. Он не позволял себе больше никаких неформальных срывов, действуя исключительно в рамках своих полномочий генерального директора, но от этого становилось только хуже.

Элеонора Сергеевна продолжала генерировать хаос в моем отделе. Её абсолютная некомпетентность приводила к срыву дедлайнов и искажению данных в ключевых отчетах. Однако для Кирилла она оставалась неприкосновенной невестой, а козлом отпущения стала я. Как руководитель отдела, я несла юридическую и административную ответственность за ошибки каждого своего подчиненного — включая «куратора».

Кирилл вызывал меня к себе по три раза на дню, швыряя на стол испорченные Элеонорой сметы. Он отчитывал меня ледяным, уничижительным тоном за падение KPI моего отдела, глядя на меня с нескрываемым презрением. А затем он нанес свой главный удар, воспользовавшись лазейкой в моем трудовом договоре.

Будучи топ-менеджером, я в свое время подписала соглашение о ненормированном рабочем дне. Кирилл официально инициировал внеплановый тотальный аудит всей инвестиционной базы филиала «в связи с участившимися аналитическими погрешностями». Абсолютно законно, опираясь на внутренний регламент, он приказал мне оставаться на рабочем месте до тех пор, пока расхождения не будут устранены. Мой график был уничтожен. Я уходила из офиса в девять, а иногда и в десять часов вечера, выжатая, как губка, подтирая косяки его глянцевой куклы.

Но если профессиональный ад я могла выдерживать на силе воли, то моя личная жизнь дала катастрофическую трещину там, где я меньше всего этого ожидала.

Леша исчез.

С той самой ночи, когда он уехал «по делам», его физическое присутствие в нашей жизни оборвалось. Он не звонил. Раз в день от него приходили короткие, сухие текстовые сообщения: «Яся, у меня экстренный аврал на объектах. Слишком занят. Буду без связи. Береги себя и Тима».

Моя логика пыталась оправдать его отсутствие рабочими процессами, но материнское сердце разрывалось на части от того, что происходило с моим сыном.

Для шестилетнего Тимофея исчезновение отца стало настоящей трагедией. Его детская психика не принимала отговорок про «авралы на работе».

В тот вечер я вернулась домой около половины десятого. Скинув туфли в коридоре, я услышала из гостиной капризный, срывающийся на плач голос сына и уставшие уговоры моей мамы.

Я вошла в комнату. Тимофей сидел на диване, упрямо скрестив руки на груди. Вокруг него валялись разбросанные детали железной дороги, к которым он даже не притронулся. Его глаза были красными и мокрыми.

— Тим, я дома, — мягко произнесла я, опускаясь перед ним на колени. Мои собственные батареи были на нуле, но я заставила себя улыбнуться. — Что случилось, мой хороший?

— Я не хочу играть! И спать не хочу! — выкрикнул Тимофей, отворачиваясь к спинке дивана. — Я хочу к папе!

— Тим, мы же обсуждали этот вопрос, — я попыталась включить свой рациональный тон, мягко погладив его по напряженной спинке. — Алексей выполняет важную работу. Его физические ресурсы сейчас направлены на решение сложных задач. Как только он освободится, он обязательно приедет, и вы достроите ваш гараж.

— Нет! — Тимофей резко развернулся, и по его щекам покатились крупные слезы. Это был не просто каприз, это был настоящий, отчаянный бунт. — Он обещал! Он обещал, что мы будем тестировать датчики движения! Почему он не приезжает? Он меня разлюбил?

Мое сердце сжалось так больно, словно в него вонзили иглу. Я притянула сопротивляющегося сына к себе, крепко обнимая его маленькое, дрожащее тело.

— Что ты такое говоришь, родной? — прошептала я, целуя его в макушку. — Папа любит тебя больше всего на свете. Просто у взрослых иногда возникают переменные, которые от них не зависят.

— Я хочу, чтобы он приехал сейчас! Хочу к нему домой! — продолжал рыдать Тим, утыкаясь носом в мое плечо.

С каждым днем этот бунт набирал обороты, и мне становилось всё труднее находить логические аргументы, чтобы его успокоить. Я сидела на полу гостиной, обнимая плачущего ребенка, и чувствовала, как моя собственная система приближается к точке невозврата. Мой идеальный, выверенный мир рассыпался на куски: на работе меня уничтожал человек из моего прошлого, а дома я не могла защитить своего сына от боли, причиненной человеком из настоящего.

Следующий день превратился в логическое продолжение моего персонального ада.

Ближе к обеду Кирилл снова вызвал меня в свой кабинет. На этот раз причиной стал сводный отчет по логистике, в котором Элеонора Сергеевна умудрилась перепутать колонки с расходами и доходами, превратив миллионную прибыль в катастрофический убыток. Папка с распечатками с глухим стуком приземлилась прямо передо мной.

— Ваши аналитические способности деградируют с каждым днем, Ярослава Алексеевна, — ледяным тоном процедил Кирилл, откидываясь в кресле. Его серые глаза смотрели на меня с нескрываемым раздражением. — Этот документ — позор. Вы останетесь сегодня на рабочем месте до тех пор, пока не сведете баланс до последней копейки. И меня не волнует, сколько времени на это уйдет.

Мой внутренний предохранитель не выдержал. Система дала сбой, выпуская наружу подавленный гнев.

— Это абсурд! — мой голос сорвался, потеряв привычную роботизированную ровность. Я оперлась руками о его стол, с вызовом глядя ему прямо в глаза. — Я отказываюсь нести ответственность за тотальную некомпетентность вашей невесты! Вы прекрасно знаете, кто испортил этот отчет. Если вы хотите превратить филиал в игрушку для Элеоноры Сергеевны, пожалуйста, но я не собираюсь ночевать в офисе, исправляя её ошибки!

Глаза Кирилла опасно сузились. Вся его поза мгновенно изменилась, излучая тяжелую, подавляющую угрозу. Он медленно поднялся, нависая надо мной, и его голос ударил меня, как хлыст:

— Вы забываетесь. Вы — руководитель этого отдела, и подпись под итоговым документом ваша. Вы подписали контракт с ненормированным рабочим графиком, госпожа Белозерова, и вы будете выполнять мои распоряжения. Или ваша хваленая независимость — это просто пустой звук? Вы сядете за свой стол и будете работать. А если вы еще раз позволите себе повысить на меня голос или обсуждать компетенцию моей будущей жены, я уничтожу вашу карьеру так, что вас не возьмут даже кассиром в супермаркет. Я предельно ясно выражаюсь?

Меня затрясло от унижения и бессилия. Его власть была абсолютной. Сцепив зубы до боли в челюсти, я молча забрала папку и вернулась в свой кабинет.

Рабочий день растянулся в бесконечную, изматывающую пытку. За окном давно стемнело, офис опустел, и лишь гудение системного блока нарушало тишину. На часах было 20:40, когда экран моего телефона, лежащего рядом с клавиатурой, загорелся от входящего звонка.

Мама.

— Да, мам, я еще на работе... — устало начала я, не отрывая взгляда от монитора.

— Яся! — голос мамы срывался на панический крик, от которого моя кровь мгновенно превратилась в лед. — Яся, срочно приезжай! У Тимофея непрерывная рвота, температура под сорок, я не могу её сбить! Он горит, Ясенька, он бредит! Я уже вызвала скорую, врачи говорят, что это тяжелая кишечная инфекция, нас сейчас будут госпитализировать!

Мир рухнул. Монитор, цифры, отчеты, Кирилл, карьера — всё это в одну секунду перестало существовать, превратившись в бессмысленный пиксельный шум. Моя главная директива — защита сына — завопила сиреной воздушной тревоги.

— Я еду! Мамочка, держись, я сейчас буду! — крикнула я, сбрасывая вызов.

Я даже не стала выключать компьютер. Схватив пальто и сумку, я бегом бросилась по пустому коридору в сторону кабинета генерального директора. Под дверью Кирилла всё еще горела полоска света.

Я ворвалась внутрь без стука, тяжело дыша. Кирилл сидел за ноутбуком, просматривая графики. Он недовольно поднял голову, нахмурившись от моего бесцеремонного вторжения.

— Кирилл Артемьевич, — я задыхалась, мой голос дрожал. — У меня экстренная ситуация. Мой... мой ребенок в критическом состоянии. Вызвали скорую, подозрение на тяжелую инфекцию. Мне нужно уехать немедленно.

Он посмотрел на меня. В его взгляде не дрогнуло абсолютно ничего. Ни капли человеческого сочувствия. Он смотрел на меня так же холодно, как на цифры в своем ноутбуке.

— Отчет готов? — сухо спросил он.

Я опешила. Мой мозг отказывался верить в ту степень жестокости, которую демонстрировал этот человек.

— Вы не слышите меня?! Мой сын в больнице! Я ухожу!

— Ваша личная жизнь меня не касается, Ярослава Алексеевна, — Кирилл откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Его голос был твердым и безжалостным. — У нас на носу аудит. Я ставлю вам ультиматум. Либо вы сейчас возвращаетесь на свое рабочее место и доделываете работу, за которую получаете деньги, либо вы прямо сейчас пишете заявление по собственному желанию и уходите отсюда навсегда. Мне не нужны сотрудники, которые бросают компанию при первых же трудностях. Выбирайте.

Воздух выбило из моих легких. Я смотрела на лицо человека, которого когда-то любила больше жизни. На отца моего ребенка, который сейчас хладнокровно, ради удовлетворения своего эго, шантажировал меня увольнением в тот момент, когда наш сын умирал от температуры.

Моя идеальная, непробиваемая броня рассыпалась в пыль. По моим щекам покатились горячие, неудержимые слезы. Я больше не пыталась их скрыть. Вся моя логика, все мои страхи перед будущим, ипотека, стабильность — всё это сгорело в огне материнского отчаяния. В этот момент я испытала к Кириллу абсолютное, кристально чистое отвращение.

— Я ухожу из компании, — мой голос больше не дрожал. Он звенел от слез и стали.

Кирилл нахмурился, подавшись вперед, явно не ожидая такого исхода. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, добавить очередную жестокую фразу, но я не стала его слушать. Развернувшись, я молча, быстрым шагом вышла из кабинета, оставив дверь распахнутой настежь.

Выбежав из бизнес-центра на холодную, ветреную улицу, я судорожно тыкала дрожащими пальцами в экран смартфона. Одной рукой я вызывала такси до детской инфекционной больницы, а другой набирала номер Леши.

Длинные гудки резали слух.

«Абонент временно недоступен».

— Черт возьми, Леша, возьми трубку! Пожалуйста! — всхлипывала я, набирая его снова и снова. Мне нужна была его помощь, его сила, его машина, но Леша исчез именно тогда, когда мой мир окончательно рухнул.

Такси всё еще искало водителя. Я смахнула слезы с лица и уже собиралась набрать номер мамы, чтобы узнать, приехала ли скорая, когда визг тормозов заставил меня поднять голову.

Прямо передо мной, ослепив меня светом фар, резко затормозила черная машина.