Глава 14. Ярослава

Голос Алексея, раздавшийся в конце коридора, сработал как аварийный протокол перезагрузки. Мои внутренние датчики мгновенно зафиксировали присутствие единственного элемента, способного стабилизировать мою рушащуюся систему. Когда он быстрым, широким шагом направился к нам, я физически ощутила, как невидимая бетонная плита, давившая на грудь, начала приподниматься.

Алексей на ходу оценивал мизансцену: мою задыхающуюся, прижавшуюся ко мне маму, мое бледное от слез лицо и Кирилла, стоящего в нескольких шагах с совершенно обескураженным видом.

Лицо Леши в одну секунду превратилось в непроницаемую, жесткую маску. Он мягко, но уверенно отстранил меня с мамой себе за спину, заслоняя нас широкими плечами, и шагнул прямо к Кириллу. Разница в их энергетике была колоссальной: Кирилл излучал холодную, аристократичную надменность, тогда как Алексей был воплощением грубой, животной угрозы.

— Какого черта ты здесь делаешь? — голос Алексея был низким, в нем не было крика, но от этого металла в тоне по спине пробежал мороз. — Пошел вон отсюда.

Кирилл, всё еще не отошедший от нападения моей матери, моментально вернул себе привычный статус-кво. Он выпрямился, вздернул подбородок и смерил Алексея презрительным, уничтожающим взглядом.

— Это не твое дело, — холодно и надменно отчеканил Кирилл, не сдвинувшись с места.

— Еще как мое, — Леша сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство генерального директора корпорации, и процедил прямо ему в лицо: — За этой дверью, в реанимационном боксе, лежит мой сын. И если ты сейчас же не исчезнешь, я вышвырну тебя отсюда так, что ты забудешь дорогу не только в эту больницу, но и в Петербург.

Повисла мертвая, звенящая тишина.

Кирилл замер. Я видела, как в его серых глазах заработал вычислительный процесс. Он медленно перевел взгляд с непробиваемой, яростной фигуры Алексея на меня, выглядывающую из-за его плеча. Затем он снова посмотрел на Лешу. Математика в голове Кирилла сложилась в единственно понятную ему формулу. Для него Тимофей, родившийся семь лет назад, теперь имел официального отца.

Внезапно губы Кирилла изогнулись в кривой, пустой усмешке. Он глухо, почти болезненно хмыкнул, словно подтвердив самому себе какую-то грязную теорию.

— Значит, это всё-таки правда... — бросил он непонятно кому. Что именно было правдой — университетские сплетни о моей связи с преподавателем или его собственное убеждение в моей продажности — он не стал уточнять.

Кирилл бросил на меня последний, нечитаемый, темный взгляд, круто развернулся на каблуках и, не проронив больше ни слова, направился к лестнице. Дверь за ним тяжело захлопнулась.

В моей голове на секунду возникло замешательство. Его слова были очередным багом в системе, нелогичной переменной, которую я не могла расшифровать. Но этот процесс мгновенно оборвался, как только из палаты вышел дежурный врач. Все мысли о Кирилле, о его словах и моем увольнении стерлись. Мой фокус сузился до одной точки — Тимофей.

— Вы родственники Белозерова Тимофея? — спросил врач, снимая очки.

Мы с Алексеем и мамой одновременно бросились к нему.

— Как он?! — мой голос дрожал.

— Состояние стабилизировалось, — спокойно ответил доктор, и эти два слова подействовали на меня, как доза мощного транквилизатора. Мои колени чуть не подогнулись, но Леша крепко перехватил меня за талию. — Это тяжелая форма ротавирусной инфекции. Из-за непрерывной рвоты началось сильное обезвоживание, температура дала судорожный синдром. Мы поставили капельницу, ввели препараты. Сейчас кризис миновал, мальчик спит. Ближайшие несколько суток ему потребуется постоянный мониторинг и внутривенное восполнение жидкости.

— К нему можно? — сразу же спросил Алексей.

— Только одному сопровождающему. У нас строгий карантин.

Я повернулась к маме. Её губы всё еще дрожали, а цвет лица был пугающе бледным.

— Мам, тебе нужно немедленно ехать домой и принять лекарства, — твердо сказала я, беря её за холодные руки. — Тим вне опасности. С ним останусь я.

Она попыталась возразить, но Леша безапелляционно вмешался:

— Я вызову вам такси прямо ко входу. Анна Николаевна, пожалуйста. Ваше здоровье сейчас тоже под угрозой. Я проконтролирую, чтобы вы сели в машину, и останусь здесь с Ясей.

У мамы просто не было сил спорить. Когда Леша проводил её до выхода, я прошла в палату.

Тимофей казался невыносимо маленьким на фоне огромной больничной койки. Его личико было бледным, с синеватыми тенями под глазами, а к тонкой ручке тянулась прозрачная трубка от капельницы. Я тихо опустилась на стул рядом с кроватью и осторожно взяла его горячую ладошку в свои руки, беззвучно плача от облегчения.

Через пятнадцать минут дверь тихонько приоткрылась. В палату вошел Алексей.

— Как ты прошел? — шепотом спросила я, вытирая слезы. — Врач же сказал...

— Я умею договариваться, — Леша мягко улыбнулся, придвигая второй стул и садясь рядом со мной. — Оплатил индивидуальную палату и оформил специальный пропуск. Я не оставлю вас одних. Ни сегодня, ни когда-либо еще.

Мы остались вдвоем в полумраке палаты, если не считать мерного, едва слышного дыхания спящего Тимофея. Мое сердце всё еще колотилось от пережитого шока, и потребность в ясности стала почти физической болью. Я повернулась к Алексею, глядя в его лицо, на котором отражалась глубокая усталость, скрытая за маской спокойствия.

— Леша, — тихо произнесла я, касаясь его руки. — Тебя не было несколько дней. Ты писал, что занят на объектах, но... я чувствую, что что-то не так. Где ты был? Что происходит?

Алексей отвел взгляд, внимательно разглядывая капельницу, медленно подающую лекарство сыну. Его реакция была подчеркнуто отстраненной, словно он взвешивал каждое слово перед тем, как озвучить его.

— Яся, это были просто дела, — он слегка пожал плечами, его тон был непривычно уклончивым. — Ты же знаешь, бизнес не терпит пауз. Были моменты, которые требовали моего прямого присутствия, и я не мог позволить себе быть на связи. Не забивай себе голову этим сейчас. Главное, что я здесь, с вами.

Я почувствовала, как внутри скребется сомнение. Его ответ был слишком общим, почти шаблонным, но я не стала настаивать. Сейчас, когда Тим лежал здесь, под капельницей, у меня просто не было эмоционального ресурса на расследование его скрытности.

Алексей повернулся ко мне, и его взгляд вдруг стал мягким, почти уязвимым. Он накрыл мою ладонь своей, переплетая наши пальцы.

— Яся, послушай... — начал он, запинаясь, что было ему совершенно не свойственно. — Семь лет. Прошло семь лет с тех пор, как мы... с тех пор, как всё это началось. Мы живем в каком-то подвешенном состоянии. Я ждал, я давал тебе время, я уважал твои границы, но... Может, нам стоит попробовать начать иначе? Мы взрослые люди. Может, нам стоит пересмотреть то, что у нас есть, и... попробовать стать ближе? По-настоящему.

Его слова заставили меня замереть. Вопрос висел в воздухе, требуя ответа, к которому я, кажется, всё ещё не была готова. Я открыла рот, чтобы ответить, чтобы признаться, что сама не знаю, где заканчивается моя благодарность и начинается нечто иное, но в этот момент тишину палаты разорвал резкий, настойчивый звонок его телефона.

Алексей вздрогнул. Он быстро вытащил смартфон из кармана, бросил взгляд на экран и, даже не извинившись, нажал кнопку «сбросить».

— Кто это? — спросила я, чувствуя, как внутри нарастает холод.

Он промолчал. Через пару секунд телефон зазвонил снова. Настойчивость была почти агрессивной. Алексей досадливо цокнул языком, его лицо на мгновение исказила тень раздражения, и, бросив на меня извиняющийся, но какой-то виноватый взгляд, он резко поднялся.

— Прости, Яся. Это срочно, я должен ответить.

Он вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Я осталась в палате одна. Мои собственные силы, которые держали меня на плаву последние несколько часов, мгновенно испарились. Я подошла к кровати сына, осторожно прилегла на краешек, стараясь не потревожить его сон, и провалилась в тяжелое, лишенное сновидений забытье, так и не дождавшись возвращения Алексея.