Глава 24. Ярослава

Алексей медленно разжал руки, позволяя мне сделать шаг назад. Он тяжело опустился на край кровати, рядом с моим полупустым чемоданом, и с силой провел ладонями по лицу, словно пытаясь стереть усталость и панику.

Мой аналитический модуль работал на предельных мощностях, обрабатывая его невербальные сигналы. Плечи опущены, взгляд сфокусирован на точке в пространстве, дыхание прерывистое. Система готовилась к приему новой информации.

— Когда мы познакомились в университете, Яся, — начал Леша глухим, сдавленным голосом, не поднимая на меня глаз. — Ты была для меня просто девчонкой. Студенткой с грустными глазами. Ты чем-то неуловимо напоминала мне мою младшую сестренку, которая сейчас живет в Южной Корее. У меня включался исключительно старшебратский, защитный инстинкт. Ничего больше.

Я молча кивнула, хотя он этого не видел. Этот факт был зафиксирован в моей базе данных очень давно.

— Я полюбил тебя гораздо позже, — Алексей поднял голову, и в его взгляде читалась абсолютная, обнаженная искренность. — Уже в Петербурге, после рождения Тима. Когда увидел, как ты борешься за жизнь, как пытаешься собрать себя по кускам. Я знал, что ты не можешь ответить мне взаимностью. Твоя травма, твое прошлое... я всё это видел. И я смирился. Я принял решение просто быть рядом и ждать, когда твоя ледяная броня оттает.

Он тяжело вздохнул, его пальцы нервно сжали край покрывала.

— Но, Яся, я живой мужчина. Ходить монахом все эти семь лет я не мог. Да, у меня были женщины. Одноразовые связи, пустые встречи, которые не значили абсолютно ничего. Это была просто физиология, сброс напряжения. А пару месяцев назад... появилась Оксана.

При упоминании её имени микромимика Алексея неуловимо изменилась. Я, как опытный аналитик, мгновенно считала этот сбой. В его голосе скользнула странная, еще не осознанная им самим интонация. Леша запутался в собственных переменных. Он искренне верил, что любит только меня, но его реакция на Оксану, на её появление и её состояние, выдавала то, что он сам от себя скрывал: эта женщина перестала быть для него просто «пустой связью».

— Она свободная, независимая. Мы сразу всё обговорили на берегу, — продолжил он, убеждая скорее себя, чем меня. — Я сказал ей прямым текстом: я люблю другую женщину, мы не строим семью, между нами не будет никаких обязательств. Только постель. Её устроил этот формат. Мы встретились, переспали... потом еще раз. И так продолжалось несколько месяцев. Без романтики, без планов на будущее.

Алексей снова провел руками по волосам, его голос дрогнул.

— Когда ты сказала, что хочешь попробовать стать настоящей семьей... Яся, для меня мир перевернулся. Я ждал этого столько лет. Я не считал нужным ничего объяснять Оксане, потому что у нас не было отношений, которые нужно было бы разрывать. Я просто внес ее номер в черный список, чтобы ничто не мешало нам. Я обрубил все концы. Я клянусь тебе, я понятия не имел, что она беременна.

В комнате повисла тишина.

Я стояла напротив него, анализируя свое внутреннее состояние. Моя система не выдавала ни боли, ни унижения, ни той жгучей, разрушительной обиды, которую обычно описывают в литературе при подобных сценариях. Женская ревность не активировалась.

Вместо этого меня накрыло тяжелой, ледяной волной стыда.

Я смотрела на Алексея — сильного, надежного мужчину, который отдал мне свои лучшие годы, — и видела человека, которого я сделала заложником своего травмированного разума. Я была той самой причиной, по которой он лишил себя права на нормальное, здоровое счастье. Из-за моей неспособности чувствовать, из-за моего страха он вынужден был прятать свои базовые потребности, довольствоваться суррогатами и, в конечном итоге, довести ситуацию до этой критической точки.

Я сделала два шага вперед, опустилась перед ним на колени и осторожно, обеими руками взяла его большие, напряженные ладони в свои.

— Леша, — мой голос был тихим, в нем больше не было роботизированной сухости. — Мне так стыдно... Я держала тебя в эмоциональной тюрьме. Если бы я не заставила тебя ждать, если бы я отпустила тебя тогда... ты мог бы построить нормальную жизнь. Без черных списков и тайн. Я виновата перед тобой.

Алексей резко мотнул головой, его глаза потемнели от несогласия. Он с силой сжал мои пальцы, отказываясь принимать мою формулу расчетов.

— Нет, Яся. Прекрати. Выброси эту чушь из головы, — твердо, безапелляционно произнес он. — Это был мой выбор. Мой, понимаешь? Ждать тебя — это мое решение и моя личная ответственность. Ты никогда не тянула из меня обещаний, ты была честна со мной с самого начала. Тебе не за что чувствовать вину.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как сжимается горло. Его благородство даже сейчас ломало мои алгоритмы.

— Нам нужно взять паузу, Алексей, — я аккуратно высвободила свои руки и поднялась на ноги. Мой мозг снова перешел в режим кризисного планирования. — Мы не можем просто игнорировать новые вводные данные. Тебе нужно время, чтобы подумать. И тебе совершенно точно нужно спуститься вниз и поговорить с Оксаной. Это живой человек. Это твой нерожденный ребенок. Ты не можешь просто вычеркнуть это из уравнения.

Леша поднял на меня взгляд. Вся его уверенность куда-то испарилась, оставив лишь глубокую, первобытную тревогу. Он посмотрел на меня так, словно стоял на краю пропасти.

— Я поговорю с ней. Я всё решу, — его голос слегка дрожал. Он подался вперед. — Но, Яся... Тимофей. Тим был и остается моим сыном, ведь так? Что бы ни случилось... ты не заберешь его у меня?

Мое сердце болезненно сжалось. Этот вопрос ударил меня сильнее, чем новость о беременности другой женщины. Видеть его таким уязвимым, до ужаса боящимся потерять мальчика, которого он вырастил, было физически больно.

Я посмотрела в его глаза, испытывая к нему колоссальную, безграничную благодарность за каждую ночь, проведенную у кроватки Тима, за каждую купленную игрушку, за защиту от всего мира.

— Тим — твой сын, Леша, — я произнесла это с абсолютной, нерушимой уверенностью, фиксируя эту переменную как константу. — Ты его отец. Никакие обстоятельства, никакие другие люди этого не изменят. Я никогда, ни за что на свете не лишу его тебя. А тебя — его.

Плечи Алексея резко опустились, он шумно, с облегчением выдохнул, словно я только что сняла петлю с его шеи. Он коротко кивнул мне, собирая себя по частям, поднялся с кровати и, не говоря больше ни слова, вышел из спальни, чтобы спуститься на первый этаж, к женщине, которая носила его ребенка.

* * *

Прошло несколько изматывающих, бесконечно долгих дней.

Моя старая квартира, в которую я вернулась с одним чемоданом, казалась пустой и холодной, как бетонный склеп. Я чувствовала себя совершенно ужасно. Моя внутренняя система аналитики давала сбой за сбоем, не в силах выдать логическое обоснование этому состоянию. Я то плакала, закрывшись в ванной, чтобы не пугать сына, то могла часами сидеть на кухне, бездумно уставившись в одну точку на стене.

Я не была влюблена в Алексея той сумасшедшей, разрушительной любовью, которая выжигает кислород в легких, но моя привязанность к нему оказалась пугающе глубокой. Он был моим фундаментом. Моей семьей. И сейчас этот фундамент дал трещину, грозя обрушить всё, что я строила последние семь лет. Терять его было физически больно.

За это время мы не пересекались. Леша звонил, присылал длинные сообщения, просил о встрече, но я отвечала односложно, удерживая дистанцию. Я дала ему пространство. Ему нужно было разобраться со своей жизнью, с Оксаной и будущим ребенком, точно так же, как мне нужно было время, чтобы разобраться в самой себе и решить, как существовать дальше в этой новой реальности.

Хуже всего приходилось Тимофею. Ребенок не понимал, почему мы внезапно уехали из большого дома и почему папы нет рядом. Он капризничал, отказывался есть и постоянно плакал, требуя Алексея. Сегодня утром мама, поджав губы и не сказав мне ни слова упрека, решительно собрала Тима.

— Мы поедем в развлекательный центр, — безапелляционно заявила она, застегивая на внуке куртку. — А потом я отвезу его к Леше на пару часов. Ребенок не должен страдать из-за ваших взрослых проблем. А ты посиди одна и приведи голову в порядок.

Когда за ними захлопнулась дверь, в квартире повисла звенящая, оглушающая тишина. Чтобы окончательно не сойти с ума от роя мыслей, я решила загрузить процессор работой. Я заварила крепкий кофе, села за стол и включила ноутбук.

Стоило мне открыть браузер, как на стартовой странице новостного агрегатора всплыл красный баннер с пометкой «Молния». Я собиралась закрыть вкладку, но мой взгляд зацепился за знакомую фамилию.

«Крах империи Вербицких! Свадьба года обернулась публичной казнью!»

Моя рука с мышкой замерла. Свадьба. Я совершенно забыла о ней из-за всего этого хаоса с Лешей. Сегодня Кирилл должен был жениться на Элеоноре.

Я кликнула по ссылке, и на меня обрушился шквал статей, фотографий и видеороликов, разлетевшихся по всем светским пабликам и деловым изданиям с вирусной скоростью. То, что я читала, не поддавалось никакому осмыслению.

Вместо роскошного торжества состоялась беспрецедентная, жестокая расправа. Журналисты захлебываясь писали о том, как в самый кульминационный момент, прямо перед алтарем в присутствии сотен высокопоставленных гостей, на огромных плазменных экранах вместо романтического слайд-шоу включилась другая запись.

На видео, снятом скрытой камерой, невеста, Элеонора Вербицкая, с искаженным лицом употребляла наркотики. Там же транслировались кадры с какой-то старой вечеринки в загородном доме, где она со смехом подсыпала какие-то таблетки в чужой стакан, пока ее друзья удерживали кого-то за кадром. Следом пошли аудиозаписи ее разговоров о финансовых махинациях и слитые выписки с офшорных счетов.

Но на этом катастрофа не закончилась. В деловом блоке новостей сообщалось, что холдинг Воскресенских в ту же секунду инициировал процедуру недружественного поглощения компании Вербицкого за скрытые долги, пустив будущего тестя по миру. Одновременно с этим служба безопасности Воскресенских передала в полицию данные на нескольких топ-менеджеров петербургского филиала. Фамилии Матвея, Игоря, Дэна и Марины пестрели в заголовках о задержании по подозрению в мошенничестве в особо крупных размерах.

Я сидела перед монитором, чувствуя, как леденеют пальцы. Шок парализовал мою способность мыслить логически. Элеонора. Матвей. Игорь. Дэн. Марина. Все они были уничтожены в один день, стерты в порошок с какой-то маниакальной, хирургической жестокостью.

Зачем Кириллу это было нужно? Элеонора была идеальной партией. Они были слиянием капиталов. Зачем генеральному директору публично уничтожать свою собственную невесту и ломать жизни своим же друзьям? Эта переменная не вписывалась ни в один корпоративный расчет. В этом было что-то глубоко личное. Звериное.

Весь день я провела, как в тумане, раз за разом перечитывая новостные сводки, пока за окном не сгустились сумерки.

В восемь часов вечера тишину квартиры разорвал звонок моего мобильного телефона. На экране высветился неизвестный номер. Я помедлила секунду, предполагая, что это может быть кто-то из офиса из-за утреннего скандала, и нажала кнопку ответа.

— Да? — сухо произнесла я.

— Ярослава.

Глубокий, вибрирующий баритон ударил по моим нервам так сильно, что я едва не выронила телефон. Мое сердце пропустило удар, а затем забилось в горле. Это был Кирилл.

Его голос звучал непривычно — в нем не было ни ледяного корпоративного высокомерия, ни того презрения, с которым он обычно ко мне обращался. Он звучал хрипло, тяжело и до боли знакомо.

— Выйди, — коротко сказал он. И сбросил вызов.

Я замерла, сжимая в руке потухший телефон. Дыхание перехватило. На негнущихся ногах я подошла к окну и осторожно отодвинула край шторы, глядя вниз, во двор.

В свете тусклого уличного фонаря стоял знакомый черный внедорожник. Кирилл был там. И он ждал меня.