Глава 25. Кирилл

Эти три недели стали для меня самой изощренной, выматывающей пыткой, в которой я когда-либо существовал. Мой разум разрывался на части: одна половина кричала, требуя бросить всё, поехать к Ярославе, упасть перед ней на колени и умолять о прощении, а вторая, скованная льдом расчетливой ненависти, методично готовила эшафот.

Я не имел права приближаться к Ясе. Не имел права смотреть в глаза своему сыну, пока не вычищу ту грязь, которая сломала нашу жизнь. Я должен был принести ей головы её врагов. Только так я мог доказать, что тот Кирилл, которого она любила, вернулся.

Мы с Марком превратили его загородный дом в оперативный штаб. Служба безопасности холдинга работала круглосуточно, сканируя каждый цифровой след, каждый банковский перевод, каждый старый контакт.

Единственным препятствием оставался наш отец — Артемий Воскресенский. Он был человеком старой закалки, для которого слияние с корпорацией Сергея Вербицкого было стратегически важным шагом. Чтобы разрушить этот союз, нам нужны были железобетонные аргументы.

Мы приехали к отцу поздно вечером, выложив на его массивный дубовый стол две папки. В первой — детализированная схема того, как Вербицкий через Элеонору и фиктивные аудиты пытался получить доступ к нашим резервным фондам, чтобы заткнуть собственные дыры. Во второй — то самое старое видео с вечеринки, показания дилеров и медицинское заключение о том, чем именно меня накачали перед аварией, едва не стоившей мне жизни.

Отец молча изучал документы. Я видел, как белеют костяшки его пальцев, а взгляд становится свинцовым. Он был жестким бизнесменом, но семья для него была неприкосновенна. Осознание того, что будущая невестка едва не убила его наследника, а её отец пытался нас обокрасть, вызвало у него холодную, пугающую ярость.

— Уничтожьте их, — глухо, но безапелляционно произнес отец, захлопывая папку. — Чтобы от Вербицких не осталось даже упоминания на рынке.

Получив карт-бланш, мы приступили к финальной стадии.

Самым сложным было возвращаться в офис и надевать маску. Я заходил в переговорные, смотрел на лица Матвея, Игоря, Дэна и чувствовал, как внутри закипает первобытная жажда крови.

— Ну что, жених, готов к петле? — со смехом хлопал меня по плечу Матвей, протягивая руку для пожатия.

Я смотрел на его пальцы — те самые пальцы, которые по-хозяйски лежали на талии моей Яси, те самые, которые держали меня, пока Эля вливала мне в рот наркотики. Мне хотелось переломать ему каждую кость, медленно, с хрустом. Но вместо этого я растягивал губы в пустой корпоративной улыбке, пожимал его руку и спокойно отвечал:

— Всё под контролем, Матвей. Мы выходим на новый уровень.

Они ничего не подозревали. Они были уверены, что я всё тот же пустой, удобный амнезией болван, которым можно манипулировать. Они жрали за мой счет, улыбались мне в лицо и параллельно, по указке Элеоноры, вешали на Ярославу свои финансовые махинации.

Ради Яси я терпел. Каждую ночь я глушил виски, глядя на экран телефона, где была открыта её фотография, и считал дни до расплаты.

День свадьбы выдался ослепительно ясным.

Роскошный зал загородного комплекса был забит до отказа. Элита города, журналисты, партнеры, вспышки камер. Я стоял у алтаря в идеально скроенном смокинге, чувствуя себя палачом, ожидающим, когда жертва сама положит голову на плаху.

Заиграла музыка. Элеонора шла ко мне по усыпанной лепестками роз дорожке. В своем дизайнерском белом платье она выглядела как сошедший с небес ангел. Её лицо светилось триумфом. Она подошла, встала напротив меня и, когда регистратор начала свою торжественную, приторную речь, Эля чуть подалась вперед.

— Мы сделали это, милый, — прошептала она мне, сияя глазами. — Теперь всё будет идеально.

Я посмотрел на её идеальные губы, вспомнил, как она смеялась, подкидывая таблетки в мой стакан, и почувствовал лишь брезгливую пустоту.

— Да, Эля. Теперь всё встанет на свои места, — тихо ответил я.

Я поднял взгляд поверх голов гостей и встретился глазами с Марком, стоящим у пульта звукорежиссера. Едва заметный кивок.

Регистратор не успела задать главный вопрос. Огромные плазменные экраны, на которых должны были транслироваться наши романтические фотографии, внезапно погасли. А в следующую секунду тишину зала разорвал искаженный, пьяный смех Элеоноры.

На экранах появилось видео. Качество было не идеальным, но лица узнавались безошибочно. Элеонора, с перекошенным от наркотиков лицом, втягивала дорожку белого порошка. Затем кадр сменился. Та самая вечеринка. Марина с телефоном. Игорь, Дэн и Матвей, зажимающие мне руки. И Эля, бросающая таблетки в бокал с ледяными словами: «Пусть расслабится, благодетель хренов».

По залу прокатился коллективный вздох ужаса. Музыка оборвалась. Журналисты, почуяв кровь, бросились снимать экраны.

Но это был еще не конец. Следом за видео на экраны вывели сканы банковских переводов, аудиозаписи, где Эля приказывает Матвею подделать подписи Белозеровой и вывести деньги на офшоры, и документы о теневых долгах Вербицкого.

Элеонора пошатнулась, её лицо стало мертвенно-бледным, почти серым. Она судорожно вцепилась в мой рукав.

— Кирилл... что... что это такое?! Выключи это! Это монтаж! — закричала она, в панике оглядываясь на обезумевших от шока гостей и своего багровеющего отца, к которому уже направлялись люди из службы безопасности.

Я медленно, с ледяным отвращением оторвал её дрожащие пальцы от своего пиджака.

— Монтаж? — мой голос прозвучал тихо, но в повисшей гробовой тишине зала его услышали все. Я наклонился к её лицу, глядя прямо в её расширенные от животного ужаса глаза. — Ты думала, я буду вечно пускать слюни, Эля? Думала, я не вспомню, как вы меня накачали и отправили умирать на трассу?

Она открыла рот, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба.

— Ты хотела мои деньги и мой статус, — отрезал я, не оставляя ей ни единого шанса. — А теперь у тебя нет ничего. Твой отец банкрот, его акции у нас. Твои счета арестованы. А у выхода тебя уже ждет наряд полиции за организацию финансовых махинаций и покушение на жизнь. Свадьба окончена.

Я развернулся и пошел сквозь расступающуюся в ужасе толпу, не оборачиваясь на её истеричные крики.

Через два часа я уже входил в здание следственного управления. Марк всё организовал безупречно. По нашему заявлению и предоставленным материалам, Матвей, Игорь, Дэн и Марина были задержаны прямо на выходе из ресторана.

Я прошел по гулкому коридору в сопровождении следователя и открыл дверь в комнату для допросов, где временно разместили эту четверку до перевода в изолятор.

Они сидели на жестких стульях, прикованные наручниками к металлическим кольцам стола. Помятые, жалкие, бледные. Матвей, увидев меня, вскочил.

— Кирилл! Брат! Скажи им, что это ошибка! Это Элеонора, она нас заставила! Мы ничего не крали! — завопил он, тряся наручниками.

Я закрыл за собой дверь и медленно подошел к столу. Окинул взглядом их перекошенные страхом лица. Дэна трясло, Марина тихо выла в углу, Игорь прятал глаза.

— Брат? — я усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Я уперся руками в стол и навис над Матвеем. — Ты трогал мою женщину, Матвей. Ты приносил ей цветы и распускал руки, думая, что я ничего не понимаю. Вы ржали у кулера, вспоминая, как пустили по кругу мою жизнь.

Матвей замер, его зрачки расширились от внезапной, парализующей догадки.

— Да, мрази, — я произнес это с абсолютным, кристальным спокойствием, наслаждаясь тем, как краска окончательно покидает их лица. — Сюрприз. Я всё вспомнил. Я помню то видео в универе. Помню спор, который вы выдумали. И помню тот стакан.

Я выпрямился, брезгливо отряхивая руки.

— Вы сгниете в тюрьме. Я позабочусь о том, чтобы у вас не было ни адвокатов, ни передачек. Добро пожаловать в ад, который вы сами себе построили.

Я вышел из участка, чувствуя, как бетонная плита, давившая на грудь все эти недели, наконец-то рассыпалась в пыль. Дышать стало легче. Я сел в свой внедорожник, завел двигатель и вбил в навигатор единственный адрес, который имел для меня значение.

Я припарковался у старой многоэтажки, где жила Яся. Заглушил мотор, глядя на темные окна её квартиры. Я был свободен от прошлого, но будущее зависело только от неё. Дрожащими руками я достал телефон, нашел её номер, который выучил наизусть еще семь лет назад, и нажал кнопку вызова.

Гудки казались бесконечными. А затем я услышал её голос.

— Да?

— Ярослава. Выйди.

Она села на пассажирское сидение, принеся с собой запах холодного осеннего вечера. Дверь захлопнулась, отсекая нас от внешнего мира, и в салоне внедорожника повисла тяжелая, густая тишина.

Я не стал ходить вокруг да около. Мой голос звучал глухо, когда я начал выкладывать ей всё, деталь за деталью. Я рассказал ей правду. О том, что произошло в тот вечер после показа видео в университете. О звонке, о моей ярости, о таблетках в стакане, которые бросила Элеонора. Об аварии, разорвавшей мою жизнь на до и после, о коме и о тех семи годах абсолютной, звенящей пустоты в моей памяти, в которой Марк решил её спрятать. Я рассказал о том, что сделал сегодня на свадьбе, и о том, где сейчас находятся те, кто нас уничтожил.

Я говорил, а Яся молчала.

Она сидела неподвижно, глядя прямо перед собой в лобовое стекло, на освещенный тусклым фонарем асфальт. Ни один мускул на её лице не дрогнул, но я физически ощущал, как её гениальный, аналитический мозг сейчас работает на критических оборотах, переваривая терабайты новой, шокирующей информации. Что творилось в её голове в эти минуты, было известно одному лишь Богу. Её старая картина мира рушилась, сменяясь новой, еще более пугающей реальностью.

Я тоже замолчал, вцепившись руками в руль. Я ждал. Я не имел права торопить её.

Семь лет. Это слишком много. Для меня эти годы прошли как в тумане, словно кто-то нажал на паузу, а потом резко включил воспроизведение. Но для неё... она прожила каждый из этих двух тысяч пятисот дней. Она выживала, строила себя заново, растила моего сына. Она стала другой. И самое страшное, что рвало мне душу на части прямо сейчас, — это осознание того, что за это время она могла навсегда меня разлюбить. Оставить в прошлом, замуровать под бетонной плитой своей памяти.

Наконец, спустя, казалось, целую вечность, Яся медленно выдохнула.

— Семь лет ненавидеть тебя... — её голос прозвучал хрипло, надломленно, лишенный всякой роботизированной защиты. Она медленно повернула ко мне голову. В её серых глазах стояли слезы, которые она даже не пыталась скрыть. — Считать тебя предателем, трусом, чудовищем... это было проще, Кирилл. Это было в тысячу раз проще, чем то, в какой ситуации мы оказались сейчас.

Я сцепил челюсти так, что заболели скулы. Я не стал спорить. Мне нечего было ей возразить.

— Мне так жаль, — прошептала она, и по её щеке скатилась одинокая капля. В её словах было столько искренней, неподдельной боли, что мне захотелось выть. — Мне безумно жаль, что с тобой всё это произошло. Мне больно за нас двоих. За то, что они украли нашу жизнь, что нам не дали ни единого шанса быть вместе. Но, Кирилл... — она горько покачала головой, — я не могу по щелчку пальцев просто взять, забыть эти семь лет и снова стать твоей. Я не могу. У меня другая жизнь. Я сама стала другой.

Эти слова били наотмашь, но я был к ним готов.

— Я не дурак, Яся, — мой голос дрогнул, я подался к ней, но не посмел прикоснуться, сдерживая себя из последних сил. — Я всё понимаю. Я не требую от тебя невозможного. Я не прошу тебя прыгать ко мне в постель или переезжать в мой дом. Просто... позволь мне быть рядом.

Я сглотнул тугой ком в горле, глядя в её заплаканные глаза.

— Позволь мне общаться с сыном. Узнать его. Помогать вам. Яся... спасибо тебе за него, — я выдохнул это с такой искренней, отчаянной благодарностью, что у меня перехватило дыхание. — Спасибо, что не избавилась от него, что сохранила, что вырастила его таким потрясающим.

Яся смотрела на меня, и в её взгляде читалась сложная смесь сочувствия и жесткой, материнской решимости. Она не была против моего присутствия, но сразу же обозначила границы своей территории.

— Алексей — его отец, — твердо, не терпящим возражений тоном предупредила она. — Не по крови, но по факту. Он воспитал его. Тим любит его. И я никогда, ни при каких обстоятельствах не заберу у Алексея это право и не позволю тебе его разрушить.

Её слова вонзились в меня раскаленными иглами.

С одной стороны, я испытывал к этому мужику огромную, неоплатную благодарность. Алексей не бросил их. Он закрыл мою женщину и моего ребенка своей спиной, защитил их от всего мира в тот момент, когда я валялся в коме, а потом пускал слюни, ничего не помня. Но с другой стороны... меня накрыла такая черная, удушливая ревность, от которой закладывало уши. Мой родной сын. Моя плоть и кровь. И он называет отцом другого.

Я сделал глубокий вдох, загоняя этого ревнивого зверя на самое дно своей души. Мои амбиции сейчас не стоили и ломаного гроша.

— С этим проблем не будет, — твердо пообещал я, глядя ей прямо в глаза. — Я не собираюсь ломать психику собственному сыну и устраивать войны за статус. Я просто хочу быть в его жизни. В любом качестве.

Яся молчала несколько долгих секунд, изучая мое лицо, словно проверяя на прочность каждое сказанное мной слово. Наконец, она едва заметно кивнула.

— Дай мне время, Кирилл, — тихо попросила она, берясь за ручку двери. — Мне нужно разобраться в себе. В своей жизни, в том, что сейчас происходит. Не дави на меня.

Она открыла дверь, впуская в салон шум вечерней улицы, и, не оборачиваясь, добавила:

— Когда я морально буду готова впустить тебя обратно в свою жизнь... я сама тебе позвоню.

— Я буду ждать, — ответил я в её удаляющуюся спину.

Дверь захлопнулась. Я остался один в темном салоне машины, глядя, как её хрупкая фигура скрывается в подъезде. У меня не было никаких гарантий. Но впервые за семь лет я точно знал, что моя жизнь снова обрела смысл.