Глава 17

Лея замирает в кресле, будто надеется слиться с обивкой, но ее красное платье ярким пятном выделяется на бежевом. Она как огонь в песках пустыни. Её невозможно не заметить. На нее невозможно не смотреть. Невозможно игнорировать ее присутствие и магнетизм. – Нам обязательно возвращаться к этой теме? – натянуто спрашивает, и я хмыкаю, и впиваюсь в ее лицо прямым немигающим взглядом. Она всё та же и в то же время совсем другая. Юлиана отпивает из стакана, точнее опрокидывает его в себя залпом, и я отталкиваюсь, вставая с кровати, и наливаю ей еще. Она не смотрит на меня, будто намеренно избегает взгляда, и утыкается в стакан, опустив подбородок к груди. Молчит. – Я не уйду, пока не получу ответы. Стою над креслом, глядя на фигурку в нем. Юлиана как каменное изваяние застыла и волком смотрит куда-то в район моих коленей. И я готов поклясться, что она прямо сейчас мечтает оказаться далеко отсюда. – Лея, – произношу негромко, но твердо. Она вздрагивает и поднимает глаза к моему лицу. Ставлю бутылку на пол, опираюсь на подлокотники кресла, беря эту бестию в плен. Наклоняюсь над ней и повторяю чеканя каждую букву. – Когда. Ты. Узнала? Её грудь ходит ходуном, лицо побелело, а губы до красноты искусаны. Она отводит глаза, и это тактическая ошибка, ведь теперь я могу беззастенчиво рассматривать ее почти в упор. Пульс барабаном долбит по вискам. – Я сделала тест наутро после твоей встречи с Рамилем, – говорит глухо, ее голос дрожит, и она кажется маленькой и беззащитной. Но я одергиваю себя. Это всего лишь иллюзия. – В тот самый день… – тяну задумчиво. Внутри клокочет злость, я не думал, что спустя столько времени снова буду ощущать это дерьмо так же ярко, как и тогда. – Ты должна была сообщить мне сразу. Она молчит. – Лея! – Хватит меня так называть! – швыряет стакан об пол, поворачивается ко мне, волосы ударяют по щекам, ярость во взгляде молнией прошивает мое нутро. – Я тебе не Лея! Нет больше Леи, ясно? Подается вперед, мятежно сверкая глазами. – Я уже не та запуганная девочка, Жданов, и не буду под тебя прогибаться, – шипит сквозь зубы, каждое слово чеканя по буквам. – Если ты хочешь услышать от меня извинения, запомни – я не жалею! И если бы меня снова поставили перед выбором, я снова промолчала бы, потому что такое чудовище как ты не заслуживает правды! В комнате повисает тишина как после взрыва. Она глушит, кажется что даже шторм на секунду затихает, ошарашенный вспышкой ее ненависти. Тяжело дышу, грудь болит – настолько меня разрывает от ненависти и негодования. Не сказать отцу и ребенке – это низость, которую могут допустить только с одной целью – избавиться от плода как можно скорее. – Так ты это сделала? Ты убила его? – руки на подлокотниках сжимаются так, что кажется деревянные плашки скоро хрустнут, будь это шея Юлианы, она уже давно молила бы о пощаде. – Как ты… – толкает меня в грудь, но я не двигаюсь, еще раз ударяет, кресло жалобно скрипит. – Как ты смеешь обвинять меня в…В том, что… – Ударяет в плечо кулаком, еще раз, и начинает осыпать меня жалящими ударами. Сгребаю ее в охапку поднимаю и как кошку встряхиваю, заглядываю в лживые глаза. – Ты сделала аборт? Юля вырывается, пытается ударить, я не отдавая себе отчета в своих действиях наматываю белые пряди на кулак и сжимаю так сильно, что ее голова запрокидывается и с губ срывается всхлип. – Отвечай! – Нет… – зажмуривается, вижу как с уголков ее глаз стекают соленые капли, и тут же выпускаю пряди из рук, понимая, что потерял контроль. Из-за нее. Снова. Разжимаю руки, она опускается на пол и оседает на него, прямо у изножья кресла. Опирается руками о доски, дрожит, ее плечи трясутся, но я не вижу лица, его зашторивают длинные волосы. – Я не делала аборт. Я хотела родить его, Глеб… Хотела ребенка. Голову обносит. Она кружится от избытка чувств. Юлиана начинает плакать у моих ног, я слышу как она всхлипывает, и моя душа рвется на части. Разрывается на лоскуты. – Я боялась, что ты отберешь его как Илью у Насти, и лишишь меня ребенка. Я хотела родить его… Я хотела… Я никогда не смогла бы убить… Никогда… Рыдает. Слышу как она заходится в слезах, и опускаюсь на пол около дрожащей девушки. Притягиваю ее к себе, усаживаю на свои колени, прижимаю к груди, пока она безвольно плачет. Опираюсь на кровать спиной, сжимаю Лею, и понимаю, какая она на самом деле хрупкая и маленькая. Еще меньше, чем помнил. – Я хотела его, но врачи сказали, он не выжил… – едва различаю ее слова сквозь всхлипы, и зажмуриваюсь до боли, понимая, что теперь она не лжет. Возможно впервые в жизни Лея ответила мне честно. И ненавижу, что именно таков ее ответ. Мне было бы проще ненавидеть ее за желание убить ребенка, чем понимать, что она хотела его родить. Хотела сохранить частичку меня в своем чреве. Прижимаю ее голову к своей груди, глажу мягкие пряди, сам не понимаю что творю. Душа разрывается на части. Хочется задать миллионы вопросов, но все они разбиваются о страх услышать честный ответ. Поэтому просто молчу, убаюкивая ее. Смотрю в потолок, потому что это единственное, что не расплывается в этом ускользающем мире. Я бы все отдал за то, чтобы узнать о ребенке раньше. Я бы не дал ей предать. Я бы любил их обоих. И любил бы ее за двоих, даже если она никогда не ответила бы взаимностью. Я бы ее защитил. Прижимаю Лею, утыкаюсь в ее макушку губами и дышу сквозь боль в грудине. Как остервенелый. Как боксер на ринге тяжело до боли, но я сжимаю ее, боясь, что снова растворится как сон. Как те кошмары, в которых она снилась. Не знаю, сколько времени мы проводим вот так. В полу-адеквате как лишенные разума зомби. Дрожим оба. Обоим больно дышать до хрипов, но мы делаем это, потому что боимся потерять связь. Боимся, что накроет окончательно. Сжимаю ее до боли, руки сводит от силы, от потребности просочиться сквозь ткань и ощутить биение ее пульса кожей. Её пальцы как приклеенные сжимают халат на груди. Касаются меня. Они как лед. Но я не чувствую привычной реакции на это, потому что все еще не в себе. Лея вдруг шевелится, поднимает голову и полные слез глаза и спрашивает глухо то, от чего мне хочется вцепиться руками в свои волосы и завыть. – Зачем ты его убил?