Глава 38

– Будешь бутерброд, или заказать тебе нормальной еды? – Глеб подходит к столу и цепляет с него кусок хлеба, мясо из нарезки и дольку помидора.

– Бутерброд устроит, – отзываюсь и выдвигаю стул, на котором сидел он за этим столом. Догадаться не сложно, он всегда занимает место во главе. И мне тепло от мысли, что он бровью не ведет, когда я сажусь сюда, и сам занимает соседнее место сбоку. – И колу, пожалуйста.

Жданов находит чистый стакан, отворачивает крышку бутылки и через секунду напротив меня появляется напиток.

– Спасибо, – благодарно киваю, глядя на грозного дяденьку, который сейчас не опаснее домашнего котенка, и украдкой наблюдаю за ним. Не смотря на побои, выглядит он по-прежнему сексуально. Под расстегнутой рубашкой перекатываются мускулы, чеканная челюсть даже с отметинами от удара притягивает взгляд. Хочется коснуться ее, ощутить покалывание щетины кончиками пальцев. Я все еще помню, как вкусно было целовать Глеба. Возможно, это благодаря его умению доставлять удовольствие женщине и быть чутким в постели. Ведь целуется он так же классно, как и трахает. А еще этот вкус его губ… Он такой пьянящий. Терпкий с ароматом дорогого коньяка и тонким запахом сигарет. Никогда не думала, что этот коктейль снесет мне когда-то крышу.

– Почему ты стала коучем? – вдруг спрашивает, и я едва не давлюсь кусочком. Проглатываю, запиваю и задумчиво склоняю голову.

– Эпоха патриархата постепенно сменяется эпохой равноправия. Девушки тоже хотят иметь право голоса, но многие не знают, как себя вести. У меня была ученица, которая развелась с мужем после тринадцати лет брака. Так вот, представляешь: когда с ней заговорил парень в качалке, она просто растерялась. Она не знала, что ему сказать, потому что за годы жизни с мужем настолько одичала, что выглядела глупо. Она жила в своем мирке: дом, бытовуха, дети, что даже боялась пообщаться с кем-то кроме мужа. Наверно поэтому он ее бросил и ушел к другой. Она просто растворилась в быте настолько, что перестала интересовать своего мужика. А она на минутку финансист с красным дипломом.

– И ты решила учить их всех отвечать на вопрос: эй, как дела? – Глеб собрал бутерброд и себе и занял место рядом со мной. Он задал вопрос и выглядел при этом заинтересованным. Ему правда было любопытно, почему я выбрала эту стезю.

– Что-то вроде того. Многие девушки при виде симпатичного парня теряются, не зная, с чего начать разговор. А ведь все дело не в том, что этот парень какой-то особенный, а в том, что его исключительность – их собственная проекция. И когда они это понимают, они навсегда избавляются от его чар. А именно это и нужно сделать первым пунктом. Найти изъян в идеальном парне и сосредоточиться на нем. Тогда все волнение автоматически растворится, и девушки почувствуют, будто общаются с хорошим знакомым.

– Разочаруются.

– Нет, снимут его с пьедестала и поставят наравне с собой.

– Разочаруются.

Смеюсь, понимая, что Глеб зрит в корень. Отчасти он прав. Но я имела в виду не это.

– Научатся отбрасывать волнение.

– То есть ты учишь девушек быть критичными к недостаткам других?

– Нет, я учу их тому, мужчины это такие же люди со своими недостатками и достоинствами. Они так же волнуются и так же порой не знают, с чего начать разговор. И нет ничего дурного, если девушка сама решит сделать первый шаг. – Отвечаю смущенно. А потом добавляю подумав. – Девушек настолько вогнали в колею: первая не пиши, первая не звони и не подходи знакомиться, что они просто боятся добиться своего и стать счастливыми. Ведь мы часто забываем, что живем именно для этого. И зачастую просто кладем свою жизнь на алтарь служению кому-то: мужу, детям. А о нас тогда кто подумает?

– Борец за права женщин. Ты симпатичнее Клары Цеткин.

– О, спасибо! Такого мне еще никто не говорил… – улыбаюсь, глядя в глаза Жданову и понимаю, что наверно впервые общаюсь с ним так открыто. – А ты. Почему подался в правительство?

Спохватываюсь, что для него это больная тема. Ведь его посадили, именно когда он стал замом губернатора. Но слово не воробей.

– По аналогичной причине. – Жмет плечами, задумчиво рассматривает бутерброд. – Хотелось сделать мир лучше. Что?

Его смущает, что я улыбаюсь, и я сжимаю губы и мотаю головой, пытаясь стать серьезнее, но не получается.

– Ты не очень-то похож на слугу народа. Татушки и стрижка…

– Большая часть из них появилась в тюрьме. А стрижка… ну…

Замолкаю, осознав, что Глеба и правда тревожит мысль, что пришлось отсидеть. Год жизни просто коту под хвост.

– Почему ты не отмазался? У тебя же были деньги, связи. Почему не стал?

– Было бы глупо сказать, что я не пытался, – произносит честно, но тут же отмахивается. – Хотя конечно, я мог бы остаться за границей с сыном. Бросить Настю на произвол судьбы пока ее допрашивают следаки, но… Он и правда тогда умер из-за меня. И то, что я не знал о его травме, не избавляет меня от ответственности.

Глеб уходит в себя, его взгляд теряется где-то в пространстве, будто он не со мной за столом сидит, а переносится на несколько лет назад.

И мне кажется, что все эти годы после смерти его товарища на ринге, он несет на себе этот крест. Будто чувствует вину за то, что сделал непреднамеренно. И возможно в какой-то степени это прозвучит по-мазохистски, но он рад отсидеть за это, чтобы окончательно простить себя самого за тот удар, оказавшийся фатальным.

– Мы тогда тренировались как проклятые. На носу были соревнования. Из зала не вылезали. Саня тогда метил на титул чемпиона. Ему хотелось большого бокса и славы. Наверно поэтому он уговорил медичку не вписывать в его карту диагноз. И никому не рассказал. Дурак…

Жданов замолкает, кажется он уже забыл о бутерброде и вообще – о том, что я тут сижу. И мысленно снова толкает голову в петлю чувства вины.

– Я потом Варьке чем мог помогал. Назначил ей содержание, чтобы им с сыном полегче было. Навещал постоянно, ну знаешь… Пытался хоть как-то компенсировать потерю бати.

– Стать отцом чужому ребенку не так просто…

– Наверно поэтому я не позволял Насте уйти, – Глеб так странно переключается с темы на тему, что я на секунду теряюсь. – Она ведь родила бы моего пацана, а другой мужик никогда не полюбит ребенка как своего.

– Ты хороший отец, Глеб, – тяну руку и касаюсь его плеча успокоительным жестом. Илье очень повезло.

– Ты была права, – произносит тихо, вдруг фокусируя взгляд на мне. – Я не смог бы смотреть ему в глаза, если бы сорвался сегодня.

Киваю, потому что просто не знаю, что сказать.

– Но эти суки заслужили каждый удар, – произносит твердо, и снова обращается ко мне. – И больше они тебя не тронут.