Глава 38

Самое удивительное было в том, что он действительно приехал. На часах было без пятнадцати двенадцать, когда звонок в дверь вырвал меня из легкой дремы. Сыпля ругательствами, поднялась с постели и пошла открывать. Я даже возмутиться не успела, как меня сгребли и прижали к стене, жадно впиваясь в губы. Огонь впрыснут в кровь мгновенно, до искр в сознании.

- Гордеев, что происходит? – на выдохе, когда он на мгновение отстранился, скидывая обувь.

- Где? – и его губы тут же скользнули по шее, обрывая вдох.

- Здесь. Сейчас, — а мои пальцы уже скользнули по его плечам, чувствуя тепло и твердые мышцы под рубашкой.

- Прелюдия, Елена Владимировна. Кажется, это так называется.

С моих губ сорвался смешок. Оборванный. Ибо мне просто заткнули рот поцелуем и потащили в спальню.

Он был дикий, не знаю, от каких внутренних демонов он бежал или, наоборот, их восхвалял. Но в постели равных ему не было, по крайней мере, в моем личном списке.

Шелест скидываемой одежды. Полумрак спальни и слабый привкус кофе на его губах, аромат парфюма, горячее дыхание и жар под кожей до нарастающей тяжести внизу живота. Сжимала ногами его бедра крепче. Утопая в происходящем, пьянея и растворяя опостылевшую реальность в бархате ночи. Но вместе с этим ощущая, как мои последние внутренние кордоны рассыпались, сдавались под натиском эмоций, независимо от моих желаний их сохранить. Движение. И его имя сорвалось моих губ, он на долю секунды замер, а в следующее мгновение поцелуи с еще большей жадностью и его руки сжались сильней на моем теле. Болезненно и одновременно подхлестывая огонь в венах до пика, до срыва и потери контроля. Пальцами впилась в спину, ловя ртом воздух, когда рваными рывками оргазма скручивало тело и разносило сознание.

И слабым импульсом добивающая разум мысль: мне после него реабилитация нужна будет, я же ни одного мужика больше к себе не подпущу, потому что все остальное будет скучным, пресным и невкусным.

- И почему я не удивлен, — произнес, заходя на кухню после душа и наблюдая, как я достаю из холодильника салат.

- Восполняю потраченные калории. Будешь? Еще картошка по-французски есть.

- Буду.

- Салат или картошку?

- И то и другое.

- И зачем я спрашивала? – его пробирающий взгляд, полуулыбка на губах и мой тихий смех, наполнивший кухню.

- Ты была права, наше ОПГ пыталось подкупить юристов, — произнес, отодвигая опустевшую тарелку и принимаясь за кофе. Наблюдать Гордеева на собственной кухне было необычным и вместе с этим фактом абсолютно не вызывающим дискомфорта.

- Камикадзе. Знаешь, я правда искала тогда им хоть какое-то оправдание, истинную причину, но не нашла.

- Причина банальна — алчность. Именно она толкает людей на подобные поступки. Это классика. Поэтому зря только время теряла и Егора дергала.

- Не всегда. Очень часто это всего лишь отчаянье.

Он перевел на меня вопросительный взгляд, и легкость сошла с моего лица, потому что в сознание тонкой струйкой ядовитого газа уже проникали воспоминания, давно прошедших дней, омраченных страхом. И алчности, о которой говорил Тимур, там ни грамма не было, там было совершенно другое…

- За два года до болезни отца я потеряла мать. Инсульт, госпитализация и кома, из которой она уже не вышла. И когда я узнала, что у отца быстротекущий диабет второго типа, я… — запнулась, чувствуя, что от воспоминаний снова захлестывают эмоции, — я испугалась. Я не хотела потерять еще и его. Все деньги отдавала на его лечение, но болезнь слишком быстро прогрессировала. Сначала частичная слепота, потом синдром диабетической стопы, как результат — ампутация одной ноги. Врачи предупредили, что может развиться почечная недостаточность.

Сделала глоток чая, сжимая похолодевшими пальцами чашку.

Воспоминания с противным скрежетом царапали душу, напоминая о чувстве безысходности, в котором я тогда находилась, о бессонных ночах, о слезах, о молитвах.

- Тогда я и решилась отвезти его на бариатрическую операцию в Польшу, это давало хоть какую-то надежду сохранить ему жизнь. Стоила она полтора миллиона, плюс нужны были деньги на перелет, реабилитацию, последующее лечение, а еще нужны были средства на проживание и обратные билеты. Да и текущий прием дорогостоящих препаратов, никто не отменял. Ты платил хорошо, но мне не хватало. И мой поступок – это было отчаянье. Так что преступление — это не всегда проявление алчности.

Грустная улыбка скользнула по губам, и я поднялась, поставила свою тарелку в раковину и вышла из кухни. Ненавижу это чувство, тоски, потери, безысходности, но оно всегда накатывало, стоило мне вспомнить об отце и о том, что я не смогла, что оказалась слабой и бесполезной.

Вышла на балкон, прихватив с собой пачку сигарет, и закурила, стараясь унять то, что стенало в груди и грызло душу.

Мелкий дождь редкими каплями падал на стекла, оставляя россыпь сверкающих в ночных огнях капель, а прохладный ветер скользил по оголенной коже.

Гордеев вышел следом за мной, встал позади и прижал меня спиной к своей груди. Тоже потянулся к пачке, закурил.

- Сколько прожил отец после операции?

- Три месяца. Инфаркт, — затяжка, в попытке снять удушающую петлю эмоций. - При диабете сильно страдают сосуды, поэтому риск развития инсультов и инфарктов у диабетиков очень высок плюс обширность поражения больше, чем в остальных случаях, — я замолчала, но внутреннее сожаление, казалось, напитывало воздух, звенело в нем: «я не справилась, я не смогла, я не спасла».

- Мне жаль, — прозвучало неожиданно искреннее.

- Спасибо, — голос дрогнул, слабый порыв ветра и его рука прижала меня сильней к теплой груди.

- Некоторые ситуации мы не можем изменить, не можем спасти, не можем помочь. Остается только смириться и принять – и это самое сложное, самое трудное, но другого выбора жизнь нам не дает.

- Если бы я забила тревогу раньше, — произнесла тихо, чувствуя, как сжимает горло словно тисками, — если бы раньше повела его по врачам…

- Сослагательное наклонение — самое ужасная пытка, самая бессмысленная и беспощадная, — тихое песнопение его голоса и тепло ладони дарило подобие успокоения, утешения, которого я не заслуживала. Внутренний палач уже давно вынес приговор, и пересмотру он не подлежал. Медленно втянула в себя воздух, чувствуя, как медленно ослабевает спазм в горле, и бросила в пепельницу давно потухшую сигарету.

- Ты смог смириться? – вопрос не из праздного любопытства, это вопрос человеку, который тоже прошел через подобное.

- Отчасти. Просто понял, что каждому отмерен свой срок на этой земле, и я ничего не могу с этим сделать, даже если это самый дорогой на земле человек.

- У твоего отца была онкология?

- Да. Поздно обнаружили. Последняя стадия, — и снова ком в горле теперь уже от ощущения чужой боли. Он затушил сигарету, и я повернулась в его руках.

- Останешься?

- Намек, что мне пора или приглашение? – и тьма в его глазах колыхнулась, чуть рассеиваясь, а на губах заиграла полуулыбка.

- Второе. Привыкла к твоему храпу, теперь без него уснуть не могу.

- Я не храплю, — и улыбка стала отчетливей.

- В следующий раз на диктофон запишу, раз не веришь.

Его тихий смех теплом прокатился по коже, смех, заставляющий тени прошлого чуть отступить, ослабить свою хватку и вместе с тем накидывая другой невидимый аркан на мою душу, еще не плотный, но уже ощутимый.