24. Сава. Темнота

Когда Птичка присылает мне фотку, я в первые секунды даже не понимаю нихера. Туплю на серьезное личико с огромными блестящими глазами, чуть подкрашенными какими-то светодиодными разноцветными отблесками.

Где это она?

Не понял…

Писала же, что дома…

— Ой, а это еще кто? — фырчит рядом Марьянка, про которую я, признаться, забыл совершенно. Нагло, чисто по-свойски, заглядывает в экран, кривит губы. — Блядь, Сава! Тебя уже внаглую прямо при мне снимают! И прямо тут! Кто эта сучка? Где она? У бара?

Она разворачивается к залу, начинает пристально всматриваться в толпу.

И только в этот момент я понимаю, где именно сейчас находится Оля.

Она тут.

В этом шалмане.

И она меня видит.

Мир, до этого тщательно удерживаемый на плечах, становится невыносимо тяжелым и давит, мешая дышать.

— Блядь… Вот глазастые суки пошли, надо же? — возмущается рядом со мной Марьяна, — твари! А ты со всеми мутишь, да? И телефон, смотрю, всем подряд раздаешь? Вообще нихера не меняется, Сава! Нихера!

— Завали! — рычу я, не желая сейчас даже вдумываться в тупой смысл ее слов и раздражаться, с чего бы это она вообще пасть открыла? Мы с Марьяной разбежались еще месяц назад! Да и вообще, назвать то, что между нами было, отношениями, в которых она могла бы позволить себе такие слова и претензии в мой адрес… Да пошла она! Туда, откуда явилась! Приперлась же, когда не звали!

Увидела, как мы в ВИП-е сидим, тихо, чисто мужской компанией, кстати, потому что брат жестко указывал, чтоб никаких баб. Вообще никаких. И рожу при этом настолько страшную сделал, что даже меня проняло. Конечно, мальчишник без стрипух — бабки на ветер, но против Сандра хер попрешь. Он — не отец, на которого, при некоторой наглости и его похеристическом настроении, можно и положить.

Старший у меня сам на тебя так положит, что заебешься потом раскладываться.

Так что реально чисто мужиками сидели.

Кальян тянули, ржали, подкалывали молчаливого, но сегодня для разнообразия благодушно молчаливого Сандра насчет потери среди свободных волчар.

А тут Марьянка.

И в наглую, главное: “Привет, мальчики! А чего одни?”

И рядом со мной на жопу — хлоп!

Сандр на меня так посмотрел, что реально кровь чуть не свернулась в венах.

Но не выкидывать же ее прямо сходу?

Потому взглядом братишку успокоил, что, типа, сейчас решу, посидел минут пять, а потом вышел из ВИП-а, надеясь, что Марьянка следом выползет. Тут-то я ее и пну в свободное плавание.

Но, выйдя, достал телефон, глянул еще раз на экран, прикидывая, что делает сейчас Птичка. И чуть-чуть потерялся во времени и пространстве, просматривая нашу переписку.

Богдан, сучара, Ольку сегодня упустил чуток, задержался по делам Сандра, потом сюда его привез…

Короче, моя Птичка осталась без присмотра, и я по этому поводу переживал чего-то. Первый день у нее сегодня в универе.

Вот тоже, жопа какая, не повезло. Как услышал, что в мой универ поступила, прямо волосы на заднице зашевелились.

Опасно очень! Слишком тонко.

Больше всего на свете я за этот самый сладкий месяц в моей жизни боялся, что Олька поймает меня на вранье.

Дико бесился, что сам, своим тупым языком, загнал себя в ловушку, и боялся. Боялся. Боялся!

Сколько раз пытался поговорить, объяснить. Искал правильные слова, складывал фразы в башке… И каждый раз даже в мыслях моих это выглядело стремно.

“Птичка, я тут чуток соврал… Я не бедный парень, а очень даже не бедный. И папаша у меня даже не олигарх, олигархи у него бабки просят на новые самолеты и золотые прииски”…

Или: “Я тебе не говорил, потому что… Дебил”

Или: “Все это время я не на работу ходил, а на учебу ездил. В тот самый универ, где ты на заочке, прикинь? А тебе не говорил, потому что… Дебил”.

Понятен уровень бреда, да?

Короче, не складывалось у меня с правдой.

Вообще, в жизни своей врал я часто и никогда по этому поводу особых угрызений совести не испытывал. Правду я говорил только Сандру, Насте и отцу. Иногда. И то не всю, а ту, что считал нужным.

И вот теперь, похоже, по полной за это все рассчитывался.

Потому что просто не мог представить, как я, после всего, после переживаний Ольки обо мне, о том, на что я живу, на что выплачиваю кредит, как тяжело работаю по ночам и прочее, сказать, что все это — неправда. Что я ей лапшу на уши красиво развесил. Зачем? А просто так получилось. Ну вот получилось так, блядь!

И чем дальше, тем страшнее мне было.

И тем больше клубок лапши наматывался.

Я боялся, что Олька узнает и посмотрит на меня… По-другому.

Прикольно, что я вообще не думал о том, что ей может, наоборот, понравится, что я такой, типа, тайный принц.

Потому что стопудово знал: не понравится.

Она не такая, моя Олька.

И вот как объяснять?

А объяснять надо было, потому что отчетливо понималось: долго это не сможет продолжаться. И когда-то она все равно узнает. Я проколюсь, что вернее всего, или Богдашка, которого мне Сандр приколотил к хвосту, повысил, блядь, после подвигов на поле бранном, чего-нибудь пизданет… Или она в универе случайно как-то узнает про меня. Последние два варианта были с минимальными шансами, но тоже не нулевыми.

Потому надо было признаваться.

Я каждый день собирался.

И каждый день откладывал. Еще на день. И еще. И еще.

Потому что знал, как только пасть открою, моя сладкая жизнь и закончится… Все закончится. Олька не поймет.

Она вообще такая… Слишком уж честная и правильная. И это не в укор вообще! Это — в восхищение. Никогда таких не видел! И не знал, что такие есть.

Мне с ней было легко. Просто. Сладко до охуения. До отключения мозга. И иногда, лежа после нашего огненного секса, который сам по себе заслуживал отдельной песни, я целовал ее в пушистую, вкусно пахнущую макушку, слушал ее тихое дыхание, гладил нежную кожу шеи, груди, животика… И мечтал, чтоб все, о чем я напиздел за это время, оказалось правдой.

Чтоб мой папаша был самым обычным менеджером среднего звена, например. А брат — не важно, кем, но явно не тем, перед которым коленки у половины города дрожат. Чтоб я работал барменом, учился в универе на бюджете и отдавал кредит за тачку.

Короче, чтоб обычным пацаном был, тем, которого полюбила моя Птичка.

Мы бы с ней потихоньку делали ремонт, выгадывая бабки для покупки ламината или, там, кресла какого-нибудь. И я бы не думал, как объяснить бдительной и разумно бережливой девчонке, почему у нас кухня стоит столько, сколько вся ее квартира целиком.

И почему краска, которой мы красим стены, сами, без помощи профессионалов, не продается в обычных строительных магазинах.

Короче, я понял, что такое — вариативность реальностей, которую пытался когда-то объяснить философ в универе. И в одной из этих реальностей мне дико хотелось жить.

Тупой мудак. Слабый, трусливый придурок.

Утром я просыпался, полный намерений прекратить этот бесконечный цикл вранья, а потом смотрел на свою девочку, в ее совершенно счастливые, чистые глаза… И не мог открыть рот, слабак гребаный.

Она мне верила.

Она меня любила.

Она жила в той реальности, которую я для нее создал.

И которую я же и разрушу.

Сука, как вывернуться? Как?

Меня на части рвало каждый раз.

Я смотрел на нее… И ничего не говорил.

Целовал, ел то, что она готовила мне, заботясь искренне, с любовью, как никто и никогда. Наверно, мама могла бы. Если б дожила до этого. И Настя когда-то… Но это было давно.

Моя Птичка стала для меня чем-то нереальным. Тем, что невозможно было потерять.

Вот и врал.

И откладывал…

И дооткладывался.

Мудак.

Я снова смотрю на фотку Птички, и теперь только вижу, что эти разноцветные отблески — не в ее глазах.

А в ее слезах.

— Симонов, ты — охуел? — Марьяна не понимает момента, напрочь отбитая сука, принимается скандалить, а мне категорически некогда.

Кошусь на ВИП, взглядом вытаскивая оттуда Богдашу.

Он подходит, смотрит на меня, понимая, что я дико не в себе, настораживается.

— Нахуй ее убери отсюда, — рычу я, кивая на Марьянку.

Богдан кивает и молча подхватывает начавшую скандалить еще громче Марьянку под локоть, выволакивает ее по ступенькам вниз, в толпу, ловит там кого-то из охраны, что-то говорит.

Все это я краем глаза отмечаю, пока набираю Ольку.

Раз за разом.

Она не отвечает.

Богдан возвращается.

— Олька тут, — коротко говорю ему. Богдан, чуть помедлив, снова кивает, не позволяя себе лишних фраз, типа “я предупреждал”. За них он может отхватить по роже, невзирая на статус приближенного к Симоновым человека. И на то, что прав. Потому что реально предупреждал. — Найди ее. Она где-то у бара.

Показываю ему фото, Богдан щурится на зал, профессионально сканируя пространство. Он — вполне себе зачетный профи, с вагоном самого разнопланового опыта, так что, если кто и найдет мою Птичку, то это он. Или я.

Пока он ищет, я пытаюсь пробиться к Ольке через сообщения. Она не блокирует. И читает даже. Значит, есть шанс объяснить.

Но…

Блядь! Что писать?

Пишу всякую хрень, типа: “Птичка, возьми трубку, давай поговорим”

“Ты все неправильно поняла”

“Я все объясню”

“Я тебя люблю”

“Это работа, малыш”

“Ты здесь? Подойди, я все объясню”

И прочее дерьмо.

Я настолько растерян, хотя ситуация, в принципе, ожидаема, что не могу даже продумать нормальную линию поведения.

Что ей говорить?

Всю правду?

Она меня проклянет, блядь! Особенно, если с Марьяной видела! Черт принес эту суку в ВИП!

Тварь, больше ни в одно приличное заведение пускать не будут! Лично прослежу!

Понимаю, что скатываюсь не туда, что привычно пытаюсь оторваться на других, когда главный косяк — я сам, и снова начинаю написывать Птичке всякую херню.

Пока не приходит сообщение от Богдана: “Она дома”.

А-а-а-а!!! Блядь!

Домой, значит!

— Брат, мне надо уехать, — заглядываю я в ВИП. Чего мне стоит сохранение спокойной насмешливой рожи — никто не знает и не узнает.

— Что случилось? — спрашивает нихера не обманутый моей игрой Сандр.

— Да так… Личное, короче, надо свалить.

Парни тут же начинают наперебой что-то говорить, но я не слышу. Я смотрю на брата только.

— Не вздумай завтра на мою свадьбу с такой рожей приехать, — коротко приказывает Сандр. — Решай свои проблемы и назад, понял? Сегодня ты мне будешь нужен дома.

— Блядь…

— Нужен. Дома.

Киваю.

Когда Сандр такое выдает, все остальные ссутся и подчиняются. Природная способность Симоновых. Но я — тоже Симонов. Потому я просто подчиняюсь.

— У тебя два часа.

Бл-я-я-а-а-а…

— Окей.

Сбегаю вниз, прыгаю в тачку и несусь на бешеной скорости домой. К моей Птичке, которую мне нужно срочно вернуть! Как угодно! Потому что я, оказывается, нихера не готов к тому, что мой мир вот так внезапно рухнет, и наступит темнота.