ГЛАВА 14. ИНДУЦИРОВАННАЯ ИПОХОНДРИЯ
Это началось с малого — стойкой, поташнивающей слабости, которую она поначалу списала на вечный страх и истощение. Но однажды утром, когда она готовила завтрак, резкий запах пригоревшего масла поднялся комом в горле. Она едва успела отвернуться от плиты, сдавленно кашляя.
Он заметил. Молча. Но весь день она чувствовала на себе его тяжелый, анализирующий взгляд, будто он пытался рентгеном просветить ее нутро.
Вечером, когда она играла на рояле, он внезапно прервал ее.
— Встань.
Она послушно поднялась. Он подошел вплотную, его руки легли на ее талию, а затем медленно, почти по-научному, скользнули ниже, к животу. Он не смотрел ей в глаза. Он изучал ее тело, как изучают карту, ища скрытые ориентиры.
— Ты что-то скрываешь от меня, Вера? — его голос был тихим и опасным.
— Нет, — прошептала она, и голос ее дрогнул.
— Не ври мне. — Его пальцы впились в ее плоский живот. — Я видел, как тебя сегодня тошнило. Когда у тебя последний раз были месячные?
Ледяная волна прокатилась по ее спине. Она сама не следила за этим. В хаосе унижений и страха такие вещи теряли значение.
— Я… я не помню, — это была правда.
— Не помнишь? — он усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Или не хочешь помнить?
Он схватил ее за подбородок, заставляя посмотреть на себя.
— Если ты посмеешь забеременеть от меня и скрыть это… — его голос стал тише от ярости. — Я не просто убью его. Я заставлю тебя съесть его. Поняла?
Она смотрела на него в ужасе, понимая, что его жестокость не знает границ даже в воображении.
На следующий день, ближе к вечеру, в квартире появился испуганный врач. В его глазах читалась не просто покорность, а животный ужас. Воронов стоял у камина, безмолвный и неумолимый, как скала.
— Осмотри ее.
Осмотр был быстрым и сухим. Механические пальцы, металлические инструменты, от которых мурашки бежали по коже. Она лежала с закрытыми глазами, отрешенная, пытаясь мысленно улететь подальше от этого места.
Наконец, все закончилось. Врач, бледный как полотно, что-то тихо говорил Воронову, глядя в пол.
— …никаких признаков, товарищ майор. Дисфункция на почве нервного истощения… Тошнота, скорее всего, того же происхождения…
Воронов слушал, не двигаясь. Его лицо было каменной маской. Наконец, он кивнул.
— Можешь идти.
Дверь закрылась. В гостиной воцарилась тишина, густая и тяжелая. Воронов медленно повернулся к Вере. В его глазах не было ни гнева, ни разочарования. Было нечто иное — серое, леденящее удовлетворение.
— Значит, все-таки нет, — произнес он задумчиво. — Жаль. Мне бы понравилось сломать тебя еще и через это.
Он подошел к ней, и его пальцы легли на ее шею, не сжимая, просто ощупывая пульс, который бешено стучал у нее под кожей.
— Но теперь я буду следить за тобой еще внимательнее, — пообещал он тихим, ласковым голосом, от которого кровь стыла в жилах. — За каждым твоим недомоганием, за каждым изменением. И если когда-нибудь это случится… ты не сможешь скрыть. И мы вспомним с тобой наш сегодняшний разговор.
Он убрал руку и отошел к своему креслу, как будто ничего не произошло. Но его слова повисли в воздухе ядовитым туманом, отравляя каждый ее вздох.
Время утратило линейность, превратившись в череду одинаковых кошмаров. Теперь, когда Воронов входил в нее, Вера замечала новую, леденящую душу деталь: он не просто удовлетворял свою похоть или утверждал власть. В его движениях была какая-то фатальная, почти мистическая неизбежность.
Он не предпринимал ничего, чтобы избежать беременности Веры. Напротив, иногда, закончив, он задерживался внутри нее, его рука лежала на ее животе, тяжелая и горячая, как пломба. Его молчание было страшнее любых слов. Оно говорило о том, что это — данность. Не цель, а простое, неотвратимое следствие их уродливой связи. Как гниение. Как смерть.
От этого молчаливого принятия у Веры подкашивались ноги. Она ловила себя на том, что часами смотрит в одну точку.
Аборт? Самоубийство? Побег? Каждый вариант был тупиком, за которым маячила смерть ее отца, а затем и ее собственная.
Однажды ночью, после очередного безмолвного акта, он уснул. Она лежала рядом, прислушиваясь к его ровному дыханию, и вдруг ее тело содрогнулось от внутреннего толчка, такого сильного, что она едва сдержала крик. Это был не физическая боль. Это был треск — тот самый, что издает лед на реке перед тем, как провалиться.
Она встала, не помня себя, и вышла в гостиную. Луна освещала рояль, ее старый, изуродованный друг. Она подошла к нему и упала на колени, обхватив его футляр, и сдавленный стон вырвался из ее груди.
Сначала это были просто рыдания — беззвучные, сотрясающие все ее существо. Потом к ним добавились слова, обрывки фраз, выкрикиваемые в отчаянии.
— Нет… пожалуйста, нет… я не могу… я не хочу…
Она билась головой о дерево, пытаясь физической болью заглушить душевную, но ад внутри только нарастал.
— Что мне делать? — она вцепилась пальцами в полированную поверхность, оставляя царапины. — Что я должна сделать? Скажите! Кто-нибудь, скажите!
Она металась по комнате, как зверь в клетке, ломая руки, вырывая у себя пряди волос. Все сдержанное, все подавленное за месяцы плена вырвалось наружу в одном огненном вихре истерики.
Вдруг свет зажегся. Она замерла посреди комнаты, вся в слезах, с растрепанными волосами и дикими глазами. Воронов стоял в дверях в одном белье. Он не выглядел ни разгневанным, ни удивленным. Он наблюдал. Как всегда.
Увидев его, она изменилась. Ее истерика достигла апогея. Она бросилась к нему не для того, чтобы ударить, а просто потому, что он был единственным живым существом в ее аду.
— Зачем? — кричала она, хватая его за руки, тряся его. — Зачем ты это делаешь? Ты же понимаешь! Ты же знаешь! Почему? Почему ты не остановишься?
Она билась о его грудь, а он стоял неподвижно, как скала, принимая ее удары, ее слезы, ее отчаяние. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине глаз что-то мелькнуло — не жалость, нет. Скорее, интерес. Наконец-то живая, настоящая реакция. Не покорность, а оголенный нерв.
Когда ее силы иссякли, она просто обвисла на нем, беззвучно рыдая. Он подхватил ее на руки — легко, как всегда, — отнес в спальню и уложил на кровать. Она лежала, вся вздрагивая, не в силах контролировать конвульсивные всхлипы.
Он сел на край кровати и долго смотрел на нее. Потом его рука поднялась и легла ей на живот. Нежно. Почти задумчиво.
— Потому что это — единственное, что связывает нас по-настоящему, — тихо сказал он. Впервые он говорил с ней не как с вещью, а как с человеком, пусть и сломленным. — Ненависть, страх… это преходящее. А это… — Он слегка надавил ладонью. — Это навсегда. И ты это понимаешь. И я это понимаю. И в этом наша общая бездна.
Он встал и ушел, оставив ее одну с этой страшной, окончательной истиной. Он не хотел ребенка. Он хотел этой связи. Навечно. И он добивался ее самым прямолинейным и жестоким способом, какой только мог придумать.