ГЛАВА 37. ФОРМИРОВАНИЕ ФОБИЧЕСКОГО БАРЬЕРА

Вера пришла в себя на пятые сутки. Первое, что она увидела, — это белый потолок больничной палаты. Второе — его фигуру, сидящую на стуле в углу. Он не спал, его взгляд был прикован к ней, тяжелый и неотрывный.

Увидев, что она в сознании, он медленно поднялся и подошел к кровати. И тут же, как по команде, её тело напряглось. Глаза, еще мутные от слабости, расширились от привычного, въевшегося в подкорку страха. Она не смогла это скрыть.

— Как ты себя чувствуешь? — его голос был ровным, но в нем не было прежней ледяной повелительности. Была какая-то натянутая, неуместная в его устах осторожность.

Она попыталась ответить, но горло пересохло. Он, не дожидаясь, налил воды из графина в граненый стакан и поднес к её губам. Его пальцы едва коснулись её кожи, но она все равно вздрогнула. Он это заметил. Его рука на мгновение замерла, а затем он аккуратно убрал ее.

— Врач говорит, тебе лучше, — произнес он, отходя на шаг назад, будто давая ей пространство. Это новое поведение сбивало с толку сильнее, чем прямая угроза.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и потупила взгляд. Так было безопаснее.

Он оставался в палате, но больше не пытался приближаться, только сидел в своем углу, заполняя собой все пространство, и наблюдал. А она лежала, притворяясь спящей, и чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, вопрошающий, полный какого-то непонятного ей напряжения.

Когда принесли обед — простую больничную кашу и компот, — он не стал кормить ее. Он просто передвинул к ней стол на колесиках. Но она видела, как его взгляд скользнул по тарелке, оценивая, достаточно ли пищи, и как его пальцы сжались, когда она, все еще слабая, едва удержала ложку.

Она боялась его. Все так же. Каждый его шаг, каждый жест она анализировала на предмет скрытой угрозы. Она выбирала слова, прежде чем что-то сказать, боясь вызвать его гнев. Она замирала, когда он входил в палату, инстинктивно готовясь к обороне или к новому унижению.

И он все это видел. Видел, как стены, которые он с таким трудом начал разбирать, снова выросли между ними, став еще выше и прочнее после нападения. Его собственная ярость и жестокость, которую он обрушивал на неё все эти месяцы, теперь стояла на страже, не пуская его внутрь.

Однажды вечером, когда она снова притворялась спящей, он не выдержал. Он подошел к кровати и прошептал так тихо, что это было похоже на дуновение ветра:

— Я не причиню тебе больше вреда, Вера. Никогда.

Она не ответила, не шевельнулась, но её веки чуть дрогнули. Она услышала. И не поверила. Как можно было поверить после всего, что было?

Он вышел, и дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Вера лежала, и чувствовала, как стены между ними становятся выше и прочнее. Он предлагал ей то, о чем она так отчаянно мечтала все это время — безопасность. И она была не в силах принять этот дар, потому что он исходил от него. От самого источника её кошмаров.

На следующий день он принес ей книгу. Не «Краткий курс истории ВКП(б)», а томик старого, дореволюционного издания в синем коленкоровом переплете — стихи Александра Блока. Положил на тумбочку, не глядя на нее, будто случайно забыл.

— Почитай. Если скучно, — бросил он, отходя к окну и закуривая.

Вера несколько дней не прикасалась к книге. Она смотрела на потертый корешок, чувствуя ловушку. Это очередная проверка? Но однажды утром, когда он задержался на службе, её пальцы сами потянулись к обложке.

Она открыла её и ахнула. На форзаце, убористым, знакомым почерком её отца, было выведено: «Моей девочке Вере. Пусть в твоей жизни всегда будет место Прекрасной Даме. 1930 г.»

Это была её книга. Из их домашней библиотеки. Тот самый томик, что стоял на полке в кабинете отца.

Рука её задрожала. Она не плакала. Она впитывала каждую букву, каждый след времени на пожелтевшей бумаге. Строчки «Ночь, улица, фонарь, аптека…» или «Девушка пела в церковном хоре…» были не просто стихами. Это была весточка из запертой комнаты её детства. Доказательство, что прошлое, её прошлое, не стерто окончательно.

Когда он пришел вечером, она не сказала ни слова. Но он, бросив взгляд на раскрытую книгу на одеяле, замер на секунду. Ничего не спросил. Просто сел в свое кресло и молча смотрел в окно, пока она читала. В палате стояла тишина, но впервые она не была враждебной. Она была наполнена общим, невысказанным знанием. Он подарил ей не книгу. Он вернул ей крупицу её самой. И тот факт, что он выбрал для этого Блока, а не сборник одобренных маршей, говорил о том, что он понимал разницу. Всегда понимал.