ГЛАВА 38. ВОЗВРАТ В СРЕДУ ПЕРВИЧНОЙ ТРАВМЫ
Веру выписали только через месяц. Она стояла в больничном холле, одетая в то самое простое ситцевое платье, в котором её привезли сюда, и чувствовала себя голым нервом. Каждый звук, каждый скрип двери заставлял её вздрагивать.
Он приехал за ней на том же черном «газике». Вышел из машины, его высокая фигура сразу приковала к себе взгляды немногочисленных прохожих. Он молча взял её тощий саквояж с больничными вещами и открыл перед ней дверцу. Жест был формально-вежливым, но в его глазах читалась та же настороженность, что и в больнице.
Она села в машину, прижавшись к дверце, стараясь занять как можно меньше места. Он сел рядом, от него пахло свежим ветром и кожей. Машина тронулась, и Москва поплыла за окном — зеленая, солнечная, умытая недавним дождем, незнакомая. Она не видела её так долго.
Он не пытался заговорить. В салоне царило напряженное безмолвие. Он смотрел вперед, она — в окно, но она чувствовала каждый его взгляд, брошенный на неё украдкой.
Они подъехали к дому. Тот самый подъезд, та самая дверь.
Когда он вставил ключ в замок, у неё перехватило дыхание. Она вошла первой.
В квартире пахло пылью и одиночеством. Все было чисто, но стояло на своих местах, будто замерло в ожидании. Следов нападения уже не было — все привели в порядок. Но в памяти Веры они проступали яркими, кровавыми пятнами.
Он остановился, поставил её саквояж у стены.
— Садись, отдохни, — сказал он, его голос прозвучал непривычно громко в тишине.
Она послушно прошла в гостиную и села на краешек дивана, как когда-то в первые дни своего плена. Он стоял посреди комнаты, будто не зная, что делать дальше. Этот сильный, опасный мужчина, всегда знавший, чего хочет, теперь выглядел растерянным.
— Хочешь чаю? — спросил он наконец.
Она молча кивнула. Он ушел на кухню, и она слышала, как он гремит посудой, как зажигает примус. Это были обычные, бытовые звуки, но сейчас они казались ей неестественными, неправильными.
Он вернулся с двумя стаканами в подстаканниках. Поставил один перед ней. Она взяла его дрожащими руками. Чай был горячим и слишком сладким. Он всегда делал его таким.
Он сел в свое кресло напротив. Они пили чай молча. Стены, казалось, сжимались. Она ждала. Ждала, когда он сбросит эту маску, когда его рука снова вцепится в её волосы, когда его голос зазвучит с привычной жестокостью.
Но он просто сидел, пил свой чай и смотрел на нее. И в его взгляде не было ни злости, ни желания. Было что-то иное — усталое, сложное и непонятное.
— Завтра придет врач, проверит тебя, — сказал он, прерывая молчание. — И… если что-то будет нужно, скажи.
Она снова кивнула. Сказать ему что-то было выше её сил.
Он допил чай и встал.
— Я буду в кабинете. Ложись спать, если устала.
Он ушел, и она осталась одна. Она сидела на диване, слушая, как за стеной скрипит его кресло, как он перелистывает бумаги. Все было так, как раньше. И в то же время — совсем не так.
Наутро проходя мимо кухни, она увидела его стоящим у плиты. Он не готовил — он никогда этого не делал. Он изучал небольшую кастрюльку, в которой что-то кипело.
— Доктор сказал, нужен белок, — пробурчал он, заметив её в дверях. — Мясной бульон. Но ты его не ешь. От магазинного воняет.
Он поморщился, словно признаваясь в слабости, и снова уставился на кастрюлю, в которой плавало несколько кусков курицы и моркови. Он делал это сам. Неумело, неохотно, но сам. Потом он молча поставил тарелку перед ней на стол и отошел к окну, давая ей есть в одиночестве.
Бульон был жирный и пересоленный. Но Вера съела его весь, до последней капли, чувствуя, как по её щекам текут горячие, противоречивые слезы. Это была не любовь. Это была ответственность. Холодная, практическая, но ответственность. И для человека, которым он был, это значило больше, чем любая страсть.