ГЛАВА 7. ПЕРЕМЕЩЕНИЕ В КОНТРОЛИРУЕМУЮ СРЕДУ
Первые лучи рассвета не несли света, а лишь подсвечивали беспорядок и позор в комнате. Она не помнила, как пролежала так несколько часов, не в силах пошевелиться, пока за окном не послышался знакомый звук подъезжающей машины. Ее тело, онемевшее от боли и холода, судорожно сжалось в ожидании новой беды. Дверь открылась беззвучно.
Он вошел, неся с собой прохладу утра и запах автомобильного выхлопа.
— Собирайся, — бросил он, его голос был хриплым от бессонной ночи. Он выглядел так, будто не ложился — тот же китель, те же резкие движения.
Она не двинулась, не понимая.
Он с раздражением шагнул к ней, схватил за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Я сказал, собирайся. Ты больше не живёшь здесь.
Её сердце упало. — Мой отец… вещи…
— Твой отец там, где я сказал. А вещи тебе не понадобятся. Он окинул взглядом комнату, его взгляд задержался на рояле. — Его перевезут позже. Всё, что имеет ценность, будет при мне. Включая тебя.
Он не дал ей времени на раздумья, просто вытолкал ее в подъезд, где у парадной уже стояла та самая чёрная «эмка». Он грубо усадил её на заднее сиденье и сел рядом.
Всю дорогу он молчал, глядя в окно, его колено намеренно упиралось в её бедро, напоминая о его праве на любое вторжение.
Квартира Воронова оказалась в большом казённом доме для сотрудников НКВД. Она поражала своим контрастом: дорогие, но безличные ковры, массивная мебель казённого образца и почти полное отсутствие личных вещей, если не считать книг в строгом порядке на полках.
Он провёл её по пустым, словно вымершим комнатам, и указал на небольшую комнатушку без окон, смежную с его спальней — бывшую гардеробную или кабинет для прислуги.
— Твоё место. — На полу лежал грубый солдатский коврик. — Отныне ты живёшь здесь. Чтобы я мог в любой момент убедиться, что мое имущество на месте.
Дверь захлопнулась, щелчок замка прозвучал как выстрел. Первые несколько часов она провела, сидя на коврике в полной темноте. Сквозь стену доносились приглушенные звуки: скрип шагов, звон посуды на кухне. Потом он начал играть на рояле. Сложную, виртуозную музыку, полную мрачной, но не лишенной изящества силы. Это была не советская маршевая духотина, а что-то старое, европейское. Бах? Лист? Она не знала. Она сидела в темноте, прислушиваясь к этой музыке, и не могла понять, кто он, этот человек, который мог одним движением обречь на смерть, а другим — извлекать из инструмента такую пронзительную, одинокую красоту. Эта мысль была страшнее простой ненависти.
Дверь открылась только вечером. Он стоял на пороге, освещённый светом из гостиной. — Выходи. Уберись.
Он заставил её вымыть полы во всей квартире, стоя над ней и критикуя каждый недостаточно чистый угол. Потом, когда в гостиную внесли её рояль, он указал на него.
— Садись. Играй.
Она села за инструмент, чувствуя себя осквернённой. Её рояль, последняя связь с прошлой жизнью, теперь стоял в этом страшном месте. Он сел рядом, положив свою тяжелую руку ей на бедро. Его пальцы медленно двигались вверх, под юбку, пока она пыталась играть, сдерживая рыдания.
— Играй ровнее, — говорил он, а его рука становилась всё настойчивее. — Или ты хочешь, чтобы твой отец сегодня остался без ужина?
Он не довёл дело до конца, убрав руку в самый последний момент, оставив её в состоянии унизительного, напряженного ожидания.
— На сегодня достаточно, — сказал он, вставая. — Возвращайся в свою комнату.
Он запер её снова. Теперь она понимала. Он не просто забрал её тело. Он переселил её в свою реальность, в свой мир, где она была пленницей, вещью, игрушкой. И у неё не осталось своего угла. Теперь её угол был в его доме.