ГЛАВА 8. РИТУАЛ ИНКОРПОРАЦИИ
Прошло три дня. Три дня темноты в комнате без окон, прерываемые лишь его приходами. Он приносил еду — простую, как для слуги: хлеб, похлебку, чай. Ставил на пол и уходил, не глядя на нее. Выпускал всего несколько раз в день в уборную: утром, поздно вечером и один раз днем. Иногда Вера слышала, когда он был дома, как он играет на рояле — сложные, виртуозные пассажи, полные мрачной силы. Он играл так, как жил — безжалостно, безупречно технично и с ледяной страстью.
На четвертый день он вошел утром и, не говоря ни слова, бросил на коврик к ее ногам сверток. Вера развернула его механически. Внутри было простое темно-синее платье из дешевой ткани, бесформенное и длинное, и пара стоптанных туфель. Униформа прислуги. Униформа рабыни.
— Надень. Выйди через пять минут.
Когда она вышла в гостиную, он стоял у рояля, держа в руках тонкий кожаный ремень. Его глаза медленно обошли ее с ног до головы, и на его губах появилось что-то вроде удовлетворения.
— Лучше. Теперь ты выглядишь соответственно своему положению. — Он бросил ремень на рояль. — Сегодня мы начнем твое настоящее обучение. Подойди.
Она подошла, опустив глаза. Он впился пальцами в ее скулы, заставив поднять глаза.
— Первый урок: благодарность. Ты должна быть благодарна мне за каждый прожитый день. За каждый глоток воды. За то, что твой отец еще дышит. Твое тело, твой разум, твоя душа — всё это мое. И я буду распоряжаться ими, как считаю нужным.
Его рука скользнула с ее лица на шею, затем ниже, на грудь, ощупывая ее через грубую ткань платья.
— Второй урок: послушание.
Ты будешь выполнять мои приказания мгновенно и без вопросов. Любой твой отказ, любая попытка сопротивления… — Он не договорил, но его пальцы впились ей в плечо так, что она едва не вскрикнула. — …будет стоить твоему отцу части его скудного пайка. Поняла?
— Поняла, — прошептала она.
— Громче.
— Поняла!
Он отпустил ее, и она пошатнулась.
— Хорошо. Теперь продемонстрируй свою благодарность. Разденься.
На этот раз в его голосе не было приказа. Была суровая констатация факта. Она замерла, глядя на него в ужасе. Они стояли посреди гостиной, залитой утренним светом.
— Я… я не могу…
— Можешь. — Он не повысил голос. — Или ты предпочитаешь, чтобы твой отец сегодня провел ночь в карцере? Без воды? Без тепла? Вспомни, как ты дрожала в темноте. Он будет дрожать так же.
Слезы потекли по ее лицу, но пальцы сами потянулись к пуговицам. Платье упало на пол. Она стояла перед ним, пытаясь прикрыться руками, чувствуя, как жжет ее кожа под его взглядом.
— Руки по швам, — мягко сказал он. — Я хочу видеть, за что плачу твоему отцу его жизнью.
Он подошел ближе, его пальцы провели по ее ключицам, затем опустились ниже, скользнули по ребрам, остановились на бедрах. Это был не жест желания, а жест собственника, осматривающего свой скот.
— Ложись на пол. На спину, Вера.
Она послушно легла, чувствуя ворс ковра на голой коже. Он встал над ней на колени, раздвинул ее ноги. Он не спешил, его глаза изучали ее, словно читая карту ее унижения.
— Третий урок: терпение. — Его голос был тихим, почти ласковым. — Ты научишься терпеть. Боль. Унижение. Мое прикосновение. Ты научишься принимать это как должное.
Приказ «Ложись на пол. На спину» прозвучал как заключение приговора. Последовавшие за этим минуты стали для Веры окончательным посвящением в вещь. Он делал это методично, бесстрастно, его глаза изучали каждую ее судорогу, каждую предательскую слезу. Он заставлял смотреть на себя, и в ее взгляде, полном ненависти, он, казалось, искал подтверждение своей власти. Когда его ритм сменился яростной разрядкой, Вера поняла: он добился своего. Сломил.
И в его глазах, всегда таких непроницаемых, она увидела тот самый темный огонь, который пугал ее больше всего — смесь ненависти, одержимости и чего-то еще, чего она не могла понять.
С последним, сокрушающим толчком он издал низкий стон, и его тело на мгновение обмякло на ней. Он лежал, тяжело дыша, его губы были у ее уха.
— Ты моя, — прошептал он хрипло. — Отныне и навсегда. В этом мире нет силы, которая сможет тебя у меня отнять.
Он поднялся, поправил одежду. Его лицо снова стало бесстрастным. Он бросил ей ее же платье.
— Оденься. Приберись в комнате. А вечером… — Он повернулся к ней спиной, направляясь к выходу. — …ты сыграешь для меня. Что-нибудь бодрое. Чтобы я видел, что ты усвоила урок благодарности.
Дверь закрылась. Вера лежала на ковре, чувствуя, как его семя вновь вытекает из нее, смешиваясь с ее слезами. Она понимала, что только что прошла не просто через очередное унижение. Это был ритуал. Церемония ее окончательного посвящения в собственность Максима Воронова. И самый страшный урок был в том, что ее тело, преданное ей, начало отзываться на его яростные толчки предательской волной жара, от которой горело все ее существо стыдом.